(Не)банальная измена
- Мы же с тобой «с первого класса вместе», - шутит муж горько.
- И за все, что делаем, отвечаем тоже вместе? - откликаюсь я.
- Нет, Мась, за то, что я ухожу к Эле, отвечаю только я. Прости, что так вышло.
Через пятнадцать лет совместной жизни муж сообщил, что влюбился в другую и теперь будет жить с ней. И эта история была бы банальной, как тысяча подобных, если бы однажды Кирилл не вернулся и не попросил:
- Выноси для нас с Элей ребенка. Я заплачу.
***
Возвращалась домой я поздно - солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо в оттенки персикового и бледно-розового. Голова была тяжелой после многочасовой работы над проектом. База отдыха требовала полной отдачи, и я вся ушла в чертежи, планировки, подбор материалов, лишь бы не оставлять мыслям свободного пространства.
Дом, который я снимала этим летом, находился в тихом загородном поселке - небольшой, деревянный, с увитой плющом верандой и яблоневым садом. Я полюбила его с первого взгляда, когда поняла, что городская квартира душит меня знакомыми стенами, в которых слишком многое напоминало о прошлом…
О прошлом, от которого я бежала, но которое все равно настигало - редкими телефонными звонками, общими знакомыми, неосторожно брошенным словом. О прошлом, которое носило имя моего бывшего мужа.
Я притормозила у ворот, и сердце пропустило удар.
У калитки стоял Кирилл. Именно он и был олицетворением минувших дней, которые не приносили ничего, кроме боли, даже в простых воспоминаниях.
Бероев не звонил заранее, не предупреждал о визите - просто приехал и ждал, опершись бедром на хромированный бок своей Тойоты. Одет муж был в летние брюках и рубашку с закатанными рукавами, такой знакомый до рези в груди, что на мгновение мне показалось - не было этих полугода. Не было того вечера, когда он сказал про Элю.
А следом и не было моего одиночества в опустевшей квартире.
Я смотрела на него сквозь лобовое стекло и силилась понять, что чувствую. Обиду? Радость? Злость? Все смешалось в тугой комок, который подкатил к горлу и никак не хотел рассасываться. Знала лишь, что мне категорически нельзя показывать, какие эмоции до сих пор этот мужчина вызывает в душе.
- Привет, Мась, - сказал он, когда я все же вышла из машины.
Голос у него был такой же, как прежде. Ровный, спокойный, чуть усталый. Голос человека, который привык держать все под контролем - и свои эмоции, и чужие судьбы.
- Привет, - откликнулась я, и то, каким тоном я это произнесло, резануло даже меня.
Он показался мне чужим, искусственным.
- Пустишь в гости? - усмехнулся Бероев, и я пожала плечами, мол, ну заходи.
Мы направились к дому, поднялись на крыльцо. Когда оказались внутри, я зажгла свет на кухне, машинально поставила чайник, вытащила две чашки - руки делали привычную работу, пока мысли неслись куда-то в опасную сторону, в ту, где он говорит: «Я ошибся, Мась, я вернулся».
Глупо, глупо, глупо…
Я так долго убеждала себя, что больше ничего к нему не испытываю… Говорила, что пережила, перетерпела, отпустила. Но стоило ему появиться на пороге, и вся моя броня пошла трещинами, как старая штукатурка.
Странно было вспоминать сейчас времена, когда Кирилл еще был моим мужем - та жизнь казалась далекой, почти нереальной, хотя с момента его ухода прошло всего полгода. Мы познакомились так давно, что я порой забывала, какой была до него. Он ворвался в мою жизнь, перевернул ее, сделал яркой, полной, а потом - в один вечер - оставил от нее только пепел.
- Как проект? - спросил Кирилл, усаживаясь за стол.
- Двигается, - просто ответила я.
- Хорошо.
Вот и все. Никаких - прости меня, я все осознал. Ничего подобного. Словно он проехал пять десятков километров для того, чтобы обменяться со мной ничего не значащими новостями.
Чайник щелкнул, закипев. Я налила нам улуна - ему без сахара, себе с ложкой меда. Мы сидели друг напротив друга, как тысячи раз до этого, и я ненавидела себя за предательскую мысль, которая билась в висках: а вдруг?..
- Мась, - сказал он, и что-то в его интонации заставило меня напрячься. - У меня серьезный разговор.
Я кивнула, не поднимая глаз. Сердце колотилось так громко, что, казалось, муж способен услышать его стук.
Сейчас он скажет то, о чем я даже не мыслила - на это не было никакой надежды. Сейчас он произнесет слова, которые перечеркнут эти полгода боли, и все вернется на круги своя… Я ведь его приму, не так ли? Не могу не принять, ведь без него - смерть.
- Выноси для нас с Элей ребенка, - неожиданно проговорил Кирилл и добавил поспешно: - Я заплачу.
Мир замер, сузился до одной точки, в которой было лишь лицо Бероева.
Я смотрела на его губы, на то, как они сомкнулись, произнеся последнее слово. Смотрела в его глаза - темные, серьезные, в них не было и тени сомнения. А сама не верила в то, что услышала.
- Что? - выдохнула я, наконец отвиснув.
- Эля не может выносить сама, - тут же заговорил Кир. - После онкологии врачи запретили. У нее заморожены яйцеклетки, здорова матка… но вынашивать нельзя. А ты здорова. И…
Он сделал паузу, будто подбирая слова, которые меня бы не ранили. Но таких слов не существовало в природе в принципе.
- И мы с тобой пятнадцать лет были вместе, - закончил он. - Ты - единственный человек, которому я могу это доверить.
Меня затошнило. Воздух стал вязким, спертым, чужим. Я вцепилась пальцами в край стола, чтобы удержаться в реальности, которая вдруг поплыла перед глазами.
Пятнадцать лет. Наша общая беда - ребенок, которого мы потеряли. Ребенок, о котором мы так и не смогли говорить, просто закопали боль глубоко внутри и сосредоточились друг на друге, словно это могло заменить то, что ушло. И теперь этот мужчина - мой мужчина, которого я все еще, прости господи, любила, несмотря ни на что - сидел напротив и предлагал мне стать инкубатором для его новой семьи!
За деньги.
- Ты понимаешь, что сейчас сказал? - прохрипела в ответ.
- Понимаю, - просто кивнул Бероев.
- Ты ушел к другой женщине, оставил меня. Ты полгода звонил мне, и я каждый раз надеялась… - голос сорвался, и я замолчала, прикусив губу.
Он смотрел на меня внимательно, и в его взгляде было что-то, что я не могла разгадать. Мне нельзя было во всем этом признаваться, но чертовы слова уже сорвались с губ. Впрочем, Кирилл сделал вид, что он не заметил.
- Мась, я знаю, как это звучит, - сказал он. - Но пойми: Эля хочет ребенка. Я хочу ребенка. Мы не можем сами. А ты…
- А я - что? - перебила, и в голосе зазвенели слезы. - Удобный вариант? Проверенный человек, которого не жалко использовать до конца?
- Ты - единственная, кому я доверяю! - повторил он с нажимом.
Я поднялась и тяжело оперлась руками на стол. Чай остывал в чашках, вечерний свет за окном почти погас, и кухня погрузилась в полумрак, в котором лицо Кирилла казалось вырезанным из тени.
- Уходи, - сказала я. - Пожалуйста. Сейчас.
Он не спорил. Поднялся - медленно, будто ждал, что я передумаю. Поправил рубашку, взял ключи от машины, которые бросил на стол десятью минутами ранее. У порога обернулся.
- Я не тороплю с ответом, - сказал он. - Подумай.
И покинул мое общество, без споров, наверняка зная, что именно этим и закончится.
Дверь закрылась за ним мягко, почти бесшумно. А я осталась стоять посреди кухни, глядя в темноту за окном, где немногим позже он завел машину и уехал.
Бероев предлагал мне выносить ребенка для женщины, к которой ушел…
И самое страшное было даже не это. Самое страшное было то, что я все еще его любила. И эта любовь, которую я считала похороненной, сейчас рвала меня изнутри, заставляя сомневаться в том, что я знала о себе.
Я опустилась на стул и долго сидела в тишине, слушая, как потрескивают доски старого дома, остывая после жаркого дня.
Это было крушение всех моих надежд, таких идиотских, таких несбыточных… Ему нужен был ребенок для другой.
А я в этом всем являлась лишь инкубатором.
Так больно мне не было даже в момент, когда он признался, что влюбился в другую…
Полгода назад
В тот вечер я закончила проект.
Не просто какой-то рядовой заказ, а очень масштабный, вымотавший мне все нервы за последние три месяца. Огромный особняк для одной известной в городе семьи, которая трижды меняла концепцию и дважды - бюджет. Когда я отправила финальные чертежи и получила короткое «принято», меня накрыло чувством, похожим на эйфорию.
Хотелось праздника - выдохнуть, открыть бутылку вина и посидеть с Кириллом на нашей кухне. Почувствовать, что жизнь снова вошла в нормальную колею.
Последние месяцы были странными. Кирилл стал каким-то… далеким. Он уходил раньше, возвращался позже, на мои вопросы отвечал односложно: работа, партнеры, новые контракты. Я списывала все на усталость - его фирма как раз выходила на новый уровень, и это требовало полной отдачи. Но червячок сомнения уже поселился где-то под сердцем и точил, точил, точил…
В тот вечер я гнала от себя эти мысли. Проект сдан, на душе легко, и я хотела разделить эту легкость с мужем. С моим мужем, с которым мы были вместе пятнадцать лет. За плечами у нас стояло столько всего хорошего и плохого, что, казалось, никакая сила не способна нас разлучить.
Я заказала еду в нашем любимом ресторанчике - в том самом, куда мы ходили на первое свидание. Там знали наши вкусы и даже помнили, что у Кирилла аллергия на грецкий орех. Мне оставалось только красиво сервировать стол: белая скатерть, свечи в стеклянных подсвечниках, его любимые салфетки с вышивкой. Руки порхали над столом, пока я расставляла приборы и думала, какое платье надеть. То синее, которое он купил мне в Милане три года назад? Или новое, шелковое, которое я приобрела месяц назад, но так и не успела показать?
Я не помню, какое выбрала в итоге. Помню только, что стояла у зеркала в прихожей, когда услышала звук ключа в замке.
- Я дома, - сказал Кирилл.
Он вошел, поставил портфель у двери, и я сразу поняла: что-то случилось. По его лицу, которое было каким-то… чужим. А может, оно таким стало уже давно, просто я только сейчас посмотрела на мужа иными глазами?
- Привет, - сказала я. - А у нас праздник.
- Какой?
- Проект сдала. Особняк, помнишь, я рассказывала? Тот самый, с капризными заказчиками. Все приняли!
- Поздравляю.
Он произнес это слово ровно. Без улыбки, без тепла, без привычного «моя умница», которое я слышала каждый раз, когда у меня что-то получалось. И червячок под сердцем зашевелился сильнее.
- Я ужин заказала, - продолжла, стараясь не замечать холодка, который потянуло от его слов. - Из «Флоренции». Твое любимое ризотто, и еще…
- Мась, - перебил он, и сердце ухнуло куда-то вниз. - Нам надо поговорить. Серьезно.
Я стояла посреди гостиной в новом платье, которое он так и не заметил, и чувствовала, как праздничное настроение меркнет, словно гирлянда, в которой садится батарейка.
Мы сели за стол. Свечи еще не горели - я не успела их зажечь, и теперь, глядя на бледные восковые столбики, почему-то понимала: уже не зажгу.
- Я хочу, чтобы ты меня выслушала, - сказал Кирилл. - И постаралась понять. Мы с тобой столько лет вместе, что ты уже стала мне родным человеком. Больше, чем женой.
Я напряглась. Что-то в его словах царапнуло - не сами слова, а то, как он их произнес. Слишком осторожно, слишком бережно. Так говорят с тяжелобольными, которым боятся сообщить диагноз.
- Кир, что происходит? - выдохнула, не смея строить предположений.
Он помолчал. Посмотрел в сторону - на окно, за которым уже погас зимний вечер. Потом повернулся и сказал с кривой усмешкой, в которой не было ни капли веселья:
- Мы же с тобой «с первого класса вместе».
Я узнала цитату. Он процитировал фильм специально - чтобы смягчить то, что собирался сказать дальше. И от этого мне стало еще страшнее.
- И за все, что делаем, отвечаем тоже вместе? - откликнулась я глухо.
Хотелось вскочить и убежать, потому что я понимала - меня ожидает неизбежность. Но я оставалась на месте, словно приклеилась к стулу.
- Нет, Мась, - сказал он. - За то, что я влюбился в другую, отвечаю только я. Прости, что так вышло.
Я сидела и смотрела на мужчину, с которым прожила пятнадцать лет, и не узнавала его. Мне казалось, что все сказанное шутка…
Прости, что так вышло? Он сейчас серьезно? После того, что мы с ним пережили вместе? После той боли, той потребности друг в друге, которую мы испытывали?
- Расскажи, - попросила я, сама не понимая, зачем мне это нужно.
И он рассказал.
Партнер попросил денег на лечение какой-то девушки. Онкология, требуется срочная помощь, все серьезно. Кирилл не отказал - у него в принципе была репутация человека, который помогает, когда просят. Он дал сумму, достаточную для полного курса, и забыл об этом. А через несколько месяцев она приехала, чтобы поблагодарить лично.
Эля - так называл ее только он, мой муж. Для всех остальных она была Эллой.
Ей было двадцать семь. Она только что победила болезнь и смотрела на мир так, словно заново училась в нем жить. Она приехала к нему в офис - тоненькая, светлая, с глазами, в которых плескалась благодарность пополам с усталостью. Сказала, что обязана ему жизнью и никогда этого не забудет.
Он именно так все и рассказывал - в подробностях, как будто прямо сейчас видел ее воочию… Он действительно влюбился - я это понимала. Понимала и умирала - мучительно медленно.
- Я не планировал ничего, - говорил Кирилл, и его голос доносился до меня как сквозь вату. - Мы просто стали общаться. Сначала о делах, потом о книгах, потом обо всем на свете. У нас нашлось много общего. Я не думал, что это куда-то приведет, Мась, честно. Я даже не замечал, как…
- Как влюблялся, - закончила я за него.
- Да.
Все. Это был конец. У мужчины, сидящего напротив меня, больше не имелось тех чувств в мою сторону, что были там раньше.
Все!
- Сначала я гнал от себя эти мысли, - продолжал он. - Говорил себе: у тебя жена, пятнадцать лет брака, у тебя общая жизнь. Но потом…
Он замолчал, и я молчала тоже.
- Потом случился поцелуй, - сказал он. - И у меня сорвало крышу. Я понял, что не хочу останавливаться. Но я остановил себя, Мась, клянусь! Я не хотел позволять себе большего, пока не поговорю с тобой. Я хотел быть честным.
Честным. Он хотел быть честным!
Я вцепилась в эту честность, как в последнюю соломинку.
- Если между вами ничего не было, - заговорила быстро, и голос предательски задрожал, - если вы не спали вместе, то еще можно все исправить! Можно обратиться к психологу, можно…
- Нет!
Он обрушил на меня еще один приговор, словно был отъявленным палачом, зачитывающим, какое наказание меня ждет за прегрешение, которого я не совершала…
- Нет, Мась. Все решено.
И тогда я затараторила, ненавидя себя за эту слабость:
- Кирилл, я не держу на тебя зла, мы можем все исправить…
- Нет, Мась! - повторил он с нажимом. - Я не хочу ничего исправлять. Я хочу быть с Эллой. Она меня уже ждет.
Я замолчала. Все слова кончились разом, будто кто-то выключил звук в моей голове. Остался лишь образ женщины, которая ждала моего мужа где-то там, за пределами нашего дома, нашего брака, нашей жизни.
Он встал. Прошел в спальню, и я услышала знакомый звук - шорох плечиков, щелчки замков на чемодане. Он собирал вещи, будто планировал уехать в командировку, но я уже знала - никакая это не рабочая поездка. Он от меня уходит…
Я не пошла за Киром. Сидела за столом с приборами на две персоны, и смотрела на незажженные свечи. В голове билась только одна мысль: «она его ждет». Эта женщина ждет его прямо сейчас, пока я сижу тут и пытаюсь понять, в какой момент мой муж перестал мне принадлежать.
Он вышел из спальни с чемоданом. Остановился в дверях гостиной, посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на жалость.
- Прости, - сказал он. - Правда, прости.
Я не ответила. А через мгновение уже смотрела на дверь, за которой он скрылся, и слушала, как стихает звук его шагов на лестнице. А потом тишина накрыла меня целиком - плотная, удушливая, беспросветная. В ней не было и намека на какое-то подобие звука…
Он подал на развод через неделю. Я подписала документы, не читая. Мне было все равно.
С тех пор прошло полгода. Я научилась жить одна, научилась не плакать по ночам, научилась заполнять пустоту работой и усталостью. Научилась не думать о нем - или думать так, чтобы не было больно.
Но когда он приехал на мой загородный дом и сказал: «Выноси для нас с Элей ребенка», - я поняла, что ничего не прошло.
Ничего не забылось.
И самое страшное - я все еще любила его. Любила того, прежнего Кирилла, который остался там, в прошлой жизни, за полгода до этого вечера.
Что же мне делать сейчас? Как сражаться с тем, что он вновь во мне разбудил?
Наши дни
Следующим утром я позвонила папе.
Это было первое, что пришло в голову, когда я открыла глаза и поняла: вчерашний вечер мне не приснился. Кирилл действительно сидел на моей кухне, действительно смотрел мне в глаза и действительно предлагал стать суррогатной матерью для своей новой женщины. За деньги.
Меня передернуло, стоило только мысленно воспроизвести эту сцену.
Папа взял трубку после второго гудка. Голос у него был бодрый, чуть удивленный - я редко звонила по утрам, обычно мы созванивались вечерами, когда рабочий день оставался позади.
- Машуль, что-то случилось? - тут же встревожился он.
И я попросила, не откладывая в долгий ящик:
- Пап, давай встретимся. Сегодня, если сможешь. Это не телефонный разговор.
Он не стал расспрашивать, просто назвал время и место - наше любимое кафе в центре, то самое, куда мы ходили еще с мамой. После ее смерти это место стало нашим с папой убежищем. Мы приходили туда, когда нужно было поговорить о чем-то важном или просто помолчать вместе.
Я приехала первой. Заняла столик у окна, заказала себе зеленый чай и папе его любимый капучино с корицей. Бариста помнил наш заказ - мы появлялись здесь раз в месяц стабильно, и эта предсказуемость сейчас казалась спасительной.
Папа вошел, и я сразу заметила, что он волнуется, хоть и старается не показывать этого. Но я слишком хорошо знала его лицо - морщинка между бровей стала глубже, чем обычно, а улыбка вышла чуть натянутой.
- Ну, рассказывай, - сказал он, усаживаясь напротив.
И я рассказала, не таясь. Самой нужно было воспроизвести все еще раз, чтобы понять: насколько глубока та степень шока, в которую меня погрузил бывший муж.
Папа слушал молча, но ловил каждое слово. А когда я закончила, он отвел взгляд, посмотрел в окно, а потом тихо, но очень отчетливо произнес:
- Сволочь.
Я не стала спорить - определение было точнее не придумаешь.
- Я понимаю, что это звучит дико, - сказала я. - Понимаю, что он перешел все границы. Но, пап… я до сих пор его…
Я не договорила, но в этом и не было необходимости. Отец все знал и так.
- Любишь, - закончил он за меня.
Я кивнула, чувствуя, как к горлу подкатывает ком.
Папа помолчал еще минуту. Отпил кофе, поставил чашку на блюдце, посмотрел на меня тем самым взглядом, который появился у него после маминой смерти - взором человека, который понимает, что его ребенок ранен, и хочет защитить от опасности любой ценой.
- Знаешь, Машуль, - сказал он, и голос его изменился, стал жестче, - твой бывший муж играет с тобой в какую-то очень грязную игру. Он считает, что можно приехать, бросить тебе под нос это предложение и спокойно ждать ответа, будто ты - какой-то робот, а не живой человек. Будто твои чувства - это опция, которую можно не учитывать.
- Так и есть, - прошептала я.
Именно таким образом все и обстояло. Спорить с этим было бессмысленно.
- Тогда сыграй с ним, - продолжил папа, и я посмотрела на него с непониманием.
- Что? - только и смогла выдохнуть.
Папа чуть подался вперед, и в его глазах мелькнуло то, чего я давно в них не видела. Холодный, расчетливый азарт. А следом он заговорил:
- Он предлагает тебе сделку? Предложи в ответ свою! Скажи ему: хорошо, Кирилл, я согласна. Но не так. Никакого ЭКО и мучений, которые с ним связаны. Давай попробуем естественным путем. Ты возвращаешься ко мне на три месяца, мы живем вместе, спим вместе, пытаемся зачать. Если не получится - тогда да. Будут пробирки, ваши с Эллой клетки и что там еще нужно.
У меня перехватило дыхание, а глаза округлились. То, что говорил отец - это было за гранью.
- Папа, ты понимаешь, что предлагаешь? - выдохнула хрипло.
- Понимаю, - он кивнул. - Я предлагаю тебе показать ему, каково это - когда с тобой играют. Он думает, что ты примешь его условия без торга. А ты не принимай - выдвини свои.
- Но если я… если вдруг получится? - прошептала в ответ.
Даже представлять не желала, что будет, если залечу. Конечно, думать об этом было чем-то из разряда фантастики, но если все же допустить такое… Уж конечно, я бы никогда в жизни не отдала своего ребенка никому. А уж бывшему мужу и его любовнице - тем более.
Отца же было не смутить вопросом. Он пожал плечами и ответил спокойно:
- Принимай противозачаточные, Маша. Зачем тебе ребенок от предателя?
Да уж… Отец был прав. Но его слова резанули остро, по-живому. Там, глубоко внутри, еще жила память о нашей общей с Кириллом беде. О том ребенке, которого мы потеряли.
А если бы он выжил? Случилась бы у Кира эта страсть к Эле? Или все пошло бы иначе?
- Я не знаю, смогу ли я так, - честно сказала в ответ.
- А ты не решай сейчас. Возьми паузу и дай себе три дня. Подумай не о нем, не обо мне, а о себе. О том, чего ты хочешь на самом деле. Если тебе необходимо его послать на три буквы - шли! И не слушай, что я тут тебе наболтал.
Я кивнула. Мы допили кофе почти молча, а потом папа обнял меня у выхода и сказал тихо, на ухо:
- Что бы ты ни решила, я с тобой. Но помни: он тебя недостоин. Никогда не был достоин, если позволил себе то, к чему вы пришли.
Возвращаясь домой, я погрузилась в раздумья. И мысли атаковали меня весь вечер, всю ночь, весь следующий день. Слова отца крутились в голове, как заезженная пластинка: «Сыграй с ним, но тебе не нужен ребенок от предателя».
Понимала одно: простить Кирилла я не смогу. Даже если он вдруг одумается и приползет обратно - нет. То, что он сделал тогда, полгода назад, и то, что он предложил сейчас, перечеркнуло все.
Но месть? Игра? Потребность показать ему, каково это, когда по твоим чувствам топчутся, как будто они не живые… Это была чужая территория. Я никогда не играла с людьми, никогда не мстила. Я была той женщиной, которая тихо уходит в тень и зализывает раны в одиночестве.
Отец предлагал мне выйти из тени и ударить в ответ. И принять решение в этом случае было крайне тяжело…
Прошло три дня. Я так и не позвонила Кириллу, так и не дала ответа. Решение все еще зрело где-то внутри, неоформленное, зыбкое.
На третий вечер я возвращалась домой с объекта - база отдыха наконец начала обретать реальные очертания, и я провела на площадке почти восемь часов. Устала так, что у меня было лишь одно- единственное желание - принять душ и рухнуть в постель.
Когда увидела, что возле ворот моего дома стоит знакомая машина, сердце застучало быстрее, а после вообще едва ли не остановилось.
Кирилл приехал снова, наверняка за ответом. Но на этот раз - не один. Рядом с ним на пассажирском сидении я увидела женщину.
Светлые волосы, тонкий профиль. Она чуть повернула голову, и я успела заметить огромные глаза на бледном, почти прозрачном лице.
Элла.
Он привез ее. К моему дому, в мою жизнь… Сделал это без спроса, и я знала, зачем именно. Они планировали атаковать меня вдвоем…
Я заглушила мотор и замерла, вцепившись в руль.
Кир и Элла вышли из машины одновременно. Но она остановилась, дождалась Бероева, и когда Кирилл подошел к ней - он тут же придержал ее за локоть. Очень бережно, словно она была сделана из хрусталя, и могла развалиться в любой момент.
