Доктор Разумов. Книга 1 Тим Волков

Глава 1

Император французов, Его Императорское Величество Наполеон Буонапарте почтил нас своим визитом на прошлой неделе. Заехал в гости — да так и остался. Потчевать вином гостей в нашей клинике строго запрещено, даже такого уровня. Поэтому Наполеону, соблюдая все почтения и выказывая всякое уважение, поставили галоперидол в ягодицу, выписали амисульприд и лоразепам два раза в сутки для стабилизации. А чтобы не бегал ночью в военные походы добавили снотворное — зопиклон.

— Редкость, — сказала Аня, медсестра, глядя как Буонапарте стоит в очереди за утренней кормежкой.

— Прости, что? — не понял я.

— Говорю, сейчас редко встретишь Наполеона. Я, признаться, первый раз вижу. В основном политики и артисты. Джареда Лето вот видела, когда практику в Кащенко проходила.

— Бред величия, — ответил я. — Классический параноидный бред.

— Они, — Аня кивнула на очередь, — как зеркало времени.

Я глянул на медсестру. Философские нотки в разговоре у Ани часто проскальзывали.

— Пять лет назад у нас был бум на «президентов США», в прошлом году — на «инопланетян». А «Наполеоны» это уже архаика. Они все старые, им же всем за семьдесят. Молодежь уже про Наполеона и не слышала толком.

— Реликт, — ответил я, глядя на трясущегося Буонапарте. И подумал, что я тоже в какой-то степени такой же реликт. — Завтра переведем его на рисперидон, если не будет агрессии.

Аня кивнула, записала в блокнотик назначение.

— Андрей Геннадьевич, а если…

Договорить она не успела. Все произошло в считанные секунды.

Я давно обратил внимание, что в моменты острых кризисов у больных открывается какой-то паранормальный резерв сил и ловкости. Они с легкостью могут победить олимпийского чемпиона в любой категории. Вот и Наполеон, до этого трясущийся и размякший, вдруг сжался весь как пружина и подскочил к медсестре.

В правой руке пациента что-то блеснуло.

«Твою мать», — только и смог подумать я. Недоглядели санитары. Их косяк.

Ложка. Обычная столовая ложка для супа. Правда, с некоторыми переделками. «Наполеон» сточил край ручки о кафельный пол, превратив её в подобие кинжала. Неровный, но острее, чем любой скальпель в операционной. Очумелые ручки, твою мать.

— Arrière, vous autres! — рявкнул пациент, приставив самодельное оружие к горлу медсестры. — Отойдите от меня, изменники!

Аня вся вжалась, замерла. Испугалась. Оно и понятно, молодая еще, мало такого видела. А вот я насмотрелся за свою жизнь…

— Тихо, — ровным голосом произнес я. — Спокойно.

— Отойдите от меня! — прорычал тот.

— Ваше Императорское Величество, — сказал я, медленно поднимая руки ладонями вперёд. — Прошу вас, опустите оружие. Медсестра не причинила вам вреда.

— Она шпионка, — прошипел он, ложка чуть сильнее вдавилась в кожу Ани. — Она из свиты Блюхера. Я знаю этот запах. Они все пахнут пруссаками.

— Ваше Величество, вы ошибаетесь. — Я сделал крошечный шаг вперёд. Сантиметр. Ещё сантиметр. — Это Анна. Она ваша верная подданная. Она принесла вам завтрак. Она очень сильно уважает вас.

Наполеон на секунду заколебался. Его глаза метнулись в сторону — в коридор, где уже собирались санитары. Я краем глаза заметил, как один из них тянется к рации. Чёрт, только не это. Группа захвата в такой ситуации — это смерть для Ани. Вломятся, схватят, вырубят. Но Наполеон успеет сделать свое жуткое дело. Одно резкое движение — и всё.

— Уберите людей, — приказал я. — Я сказал уберите. Назад.

Санитары замерли. Я повернулся только головой, не опуская рук, подал знак. Санитары отступили.

— Ваше Величество, — продолжил я, возвращая всё внимание к Наполеону, — вы собирались отвоевать Москву? Вы говорили об этом вчера. Помните? Я ваш советник. Ваш верный маршал. Я хочу помочь вам разработать план.

Ложка чуть дрогнула. Аня судорожно вздохнула. Я видел, как она старается дышать ровно. Умница. Специалист.

— Маршал? — переспросил Наполеон, с сомнением приглядываясь ко мне. — Ты не похож на маршала. У тебя нет мундира.

— Я в штатском, — сказал я спокойно. — Для конспирации. Здесь везде шпионы. Но я с вами. Посмотрите на меня, Ваше Величество. Я не боюсь вас. Потому что я ваш союзник.

Я встретился с ним взглядом. Бредовые пациенты порой не слышат слов, слова для них пустой звук. А вот эмоции, поведение, акценты — это они считывать умеют прекрасно, на уровне инстинкта. Если ты колеблешься, или боишься — пиши пропало.

На секунду мне показалось, что я вижу в его глазах возвращение реальности. Пациент моргнул. Рука с ложкой на мгновение ослабла.

— Я… я устал, — сказал он вдруг тихо, почти по-детски. — Мне снится Аустерлиц. Всё время снится. А потом я просыпаюсь, и они… они…

— Кто «они», Ваше Величество? — спросил я мягко.

— Те, кто хотят меня отравить, — прошептал он. — Они подсыпают яд в суп.

Ложка дрогнула ещё раз. Я сделал ещё один шаг. Теперь я был в полутора метрах от него.

— Ваше Величество, — сказал я, — позвольте мне увести шпионку. Мы поместим её в камеру. Под арест. А вы пока поедите. Я лично проверю вашу еду. Договорились?

Он посмотрел на меня. Какой знакомый взгляд. Опасный. Это буквально видно в глазах больного человека, как сознание балансирует на грани. Бред и реальность боролись в его глазах, как две армии на поле боя.

— Проверишь? — переспросил он. — Лично?

— Лично. Честью маршала.

«Наполеон» еще чуть ниже опустил ложку.

«Если рвануть прямо сейчас и выбить…» — проскочила шальная мысль. Но я тут же остановил себя. Нет, нельзя. Слишком опасно. Если не успею, допущу одну маленькую ошибку — и он проткнет медсестре горло.

Я выругался про себя. Вот ведь зараза какая, и метится точно в сонную артерию!

— Ваше Величество, — сказал я, чуть склонив голову. — Вы же великий полководец. И наверняка знаете, что такое стратегия. Шпионка сейчас ничего не скажет, она слишком напугана. Отдайте её моим людям. Мы выведаем у неё все планы врага. Это будет намного полезнее, чем просто убить её. Вы же не хотите потерять информацию?

Наполеон нахмурился. Его взгляд на секунду стал рассеянным — он переваривал мои слова. Ложка опустилась ещё ниже. Теперь она была не у самой артерии, а на сантиметр ниже, у ключицы.

— Ты прав, — сказал пациент медленно. — Информация и в самом деле важна, она ключ к победе.

— Да, Ваше Величество, — подтвердил я, делая ещё один крошечный шаг. — Я заставлю её говорить. У меня есть методы.

Он слабо усмехнулся.

— Ты похож на того, кто умеет допрашивать, — пробормотал он. — В тебе есть сталь.

Я почувствовал, как ложка дрогнула ещё раз. Теперь она была у самого плеча Ани. Девушка зажмурилась, по её щеке скатилась слеза.

«Главное не закричи, девочка, — подумал я. — Крики и паника только все усугубят. Только не закричи».

— Ты прав, — сказал Наполеон и чуть отстранил ложку, делая жест в мою сторону. — Эту прусскую крысу нужно допросить.

Я ждал этого момента. Рывок. Левая рука перехватила запястье «Наполеона» и выкрутила его наружу, правая в ту же секунду вцепилась в черенок ложки.

— Э-эе-кх! — закряхтел пациент, удивленный таким внезапным поворотом событий.

Я вырвал ложку из его пальцев и отбросил в сторону. Тут же подскочили санитары.

«Наполеон» взвыл от ярости. Он попытался ударить меня свободной рукой, но я уже был готов и к этому. Я перехватил его вторую руку, развернул его, зафиксировал к стене.

— Ваше Величество, — произнес я, — вы устали. Вам нужен отдых. Сражение окончено, — и приказал санитарам: — Фиксация мягкими бинтами. Дополнительно галоперидол пять миллиграмм внутримышечно. И проверьте его кровать — наверняка найдете таблетки, которые он не выпил.

Санитары уволокли в палату пациента. Я подошел к Ане.

— Ты как?

— Нормально. Вы спасли меня, — пробормотала она, голос её сел на последнем слове. — Он бы меня убил.

— Не убил, — соврал я. — Просто хотел напугать.

— У него это очень хорошо получилось! — нервно хохотнула Аня. Было видно, что ее еще трясет, но девочка быстро взяла себя в руки. — Но все равно… Эта ложка… у самого горла… Спасибо вам большое!

Она шагнула ближе ко мне. Я почувствовал запах её духов, что-то цветочное, сладкое, слишком яркое для больничного коридора.

— Андрей Геннадьевич, спасибо вам большое!

— Не стоит благодарности, — ответил я.

— Не благодарить?! Да я вам жизнью обязана! — Она улыбнулась. — А ловко вы его! Притворились маршалом. Да еще как подыграли! Я, признаюсь, такой игры никогда не видела. Сама поверила. Еще и меня в шпионку записали!

Аня хохотнула, щеки ее порозовели.

— Прусская шпионка! Это что-то новенькое! Кстати, вы обещали Наполеону, что разговорите меня. — В голосе медсестры зазвучала игривость, словно она вдруг нашла в этой ситуации что-то забавное. — И как вы собирались это делать? У вас есть особые методы допроса?

Уголки моих губ дернулись в улыбке. Заигрывания медсестры мне, уже порядочному старику, конечно же польстило. Но я понимал и механизм всего этого. Адреналин всё ещё бурлил в крови девушки, и эта её игривость — эта как спасательный круг. Мы оба пытались уйти от ужаса того, что только что случилось, спрятаться в шутку, как-то переварить внезапный стресс. Я анализировал ситуацию внутри себя, Аня же реагировала вот так… Больше бессознательно, конечно.

— Вы бы заперли меня в тёмной комнате, Андрей Геннадьевич? Потом допрос с пристрастием. Не знаю, сколько бы я выдержала. Вы бы меня точно разговорили. Вы умеете это.

Она положила руку мне на плечо, и я ощутил, как её пальцы сжали ткань халата. На секунду я задержал взгляд на её лице — румянец на щеках, влажные глаза, чуть приоткрытые губы.

«Чёрт, — подумал я, — она красивая. И молодая. Слишком молодая для меня. А еще она моя подчиненная. Идиот, Андрей, она просто в шоке, она ищет опору, не пользуйся этим…»

— Аня, все в прошлом, инцидент с пациентом исчерпан, — нехотя пробормотал я. — Думаю, нам следует заняться нашими прямыми обязанностями. Скоро обход.

Тон мой был достаточно деловым и тактичным, чтобы Аня не обиделась, но поняла, что есть определенная дистанция, за которую не нужно переступать.

— Спасибо вам еще раз, Андрей Геннадьевич, — пискнула она и шмыгнула по коридору.

Молодец, умная девочка. Далеко пойдешь.

Я не мог удержаться и не проводить ее взглядом. Эх, где мои семнадцать лет?

Тренькнул телефон. «Серега Ковалев» — горело на экране.

Школьный друг. Лет пятьдесят дружбы, а то и больше. Единственный человек, который звонил мне не по делу, а просто так. Да, поболтать пару минут можно, успокоиться после стычки с самим Наполеоном. Я нажал «принять» и отошёл на пару шагов, поднося трубку к уху.

— Слушай, — раздался в трубке бодрый голос Серёги без всякого приветствия, — Я забронировал на сегодня столик в тот итальянский ресторан, про который мы на днях говорили. Ну который открылся в начале года. Пафосный такой. Ну где Аркадий Олегович барышень вином угощал за пять штук и трюфели с пармезаном они ели в луковой такой штучке. Сыром еще посыпанной.

— Ну.

— Что «ну»? За-бро-ни-ро-вал сто-лик! — по слогам произнес он. — Там за полгода нужно бронировать. А у меня получилось прям сразу! Давай вечером сходим?

— А жена твоя?

— А что жена? Она с Людкой уехала к маме.

— Опять поссорился?

— Да ну ее. Не про нее сейчас речь. Так что, пойдешь? Я угощаю.

— Серёг, — сказал я, потирая переносицу, — ты не представляешь, какой у меня день. Да и неделя вся. Проверку ожидаем. Потом еще сертификация. Еще шеф с головного офиса приедет. Подготовится нужно. Серег, не могу, извини. Слишком много работы.

— У тебя всегда «слишком много работы», — вздохнул тот. — Ты вообще когда-нибудь отдыхаешь? Сердечко так остановится с такой работой.

— Не переживай, еще хватит на наш век.

— Вот я тебе давно говорю, что ты со своими вот этими, из космоса которые, туда же в космос когда-нибудь и улетишь. Разгрузка нужна, понимаешь? Да кому я говорю? Разве вас там, в медицинском, не учили этому? Ладно, как хочешь. Но если передумаешь — звони.

— Спасибо, Серёг. Правда. В следующий раз обязательно.

— Ты это уже год говоришь, — обиженно, но беззлобно отозвался он. — Ладно, бывай. Макса тогда возьму. И не обижайся потом. Фотки вышлю как сидим, завидуй молча!

Я с улыбкой на устах нажал «отбой», положил телефон карман халата. Эх, а ведь и в самом деле отдохнуть бы не мешало. Уже второй месяц всякие проверки, ревизии, аудиты. Вон даже сердечко начало покалывать. Отдохнуть бы…

— Андрей Геннадьевич! — раздался из-за двери знакомый голос. — Там главврач вызывает срочно!

Я вздохнул, прикрывая глаза. Ох уж эта работа. Ни минуты покоя. Только разобрался с Наполеоном, только унял сердцебиение после этого безумного рывка — и снова бегом.

— Сейчас иду, — ответил я, скидывая халат и вешая его на спинку кресла — к главврачу в кабинет надо при параде, он сам так велел.

Выйдя из кабинета, я направился к лифту. Коридор частной клиники «Новый Горизонт» тонул в мягком приглушённом свете — дизайнеры постарались создать атмосферу покоя и уюта. Дорогие обои, панели из натурального дерева, картины современных художников на стенах. Всё это стоило бешеных денег. Еще бы — одна из лучших частных клиник. Сюда миллионеры и миллиардеры везут свои родственников, чтобы без лишнего шума и пыли излечить. Ну или хоть как-то помочь, когда излечение не представляется возможным.

Я вошёл в лифт, нажал кнопку пятого этажа. Стеклянные двери бесшумно сомкнулись, кабина поплыла вверх. В зеркальной стене я увидел своё отражение.

Пятьдесят восемь лет. Седые виски, глубокие морщины вокруг глаз, тени под глазами от постоянного недосыпа. Когда-то я был другим, энергичным, уверенным, с горящими глазами. Теперь я смотрел на мужчину, который много работал, мало спал и редко улыбался.

Да когда улыбаться? Не до улыбок. То отчеты, то пациенты, то вот Наполеоны фокусы выикдывают. Вот и сейчас главврач Моргулис вызвал не по головке погладить. Наверняка уже донесли про инцидент с Наполеоном. Опять орать будет. Хотя какая тут моя вина? Санитары, будь они неладны. Понаберут…

Лифт остановился. Двери разъехались, открывая коридор административного этажа. Здесь было тихо. Ковровое покрытие заглушало шаги. На стенах — дипломы и сертификаты главврача, его портреты с губернатором.

Я подошёл к массивной дубовой двери, постучал.

— Войдите, — раздался голос изнутри.

Я толкнул дверь и вошёл.

Кабинет главврача был просторным — с панорамным окном с видом на Москва-Сити, огромным письменным столом из красного дерева и кожаными креслами для посетителей. На столе — ноутбук, несколько папок, позолоченный настольный прибор.

За столом сидел сам Виктор Павлович. Семидесятилетний мужчина с идеально уложенными седыми волосами и белыми как кафель зубами. Он всегда выглядел так, будто сошёл с обложки делового журнала. Да и на лицо, надо признать, моложе меня выглядит. Вон, и загар какой, хотя никуда не ездил заграницу этим летом. В солярий что ли ходит?

В кабинете Моргулис был не один.

Я замер на пороге, окидывая взглядом гостей. За столом, напротив главврача, сидели трое мужчин в строгих чёрных костюмах. Часы у каждого — как годовая моя зарплата. Лица непроницаемые. Владельцы что ли наши?

— Добрый день, — кивнул я, еще не понимая к чему готовится. Чутье подсказало — к самому худшему.

— Андрей Геннадьевич, проходите, — сказал Моргулис, жестом указывая на свободное кресло. — Присаживайтесь.

Я сел.

«Нагоняй за Наполеона, — подумал я. — Сейчас начнут выяснять, как у пациента оказалась ложка. Будут спрашивать, почему я не предвидел и почему не доложил вовремя. Стандартный протокол — найти виноватого, и если это я, то выговор, лишение премии, а может и увольнение. Только вот кто эти важные перцы? Явно не мой уровень».

Я приготовился выслушивать.

— Андрей Геннадьевич, — начал Моргулис неожиданно мягким учтивым тоном. — Вы знаете, что я всегда ценил вас как специалиста. Ваш подход к пациентам, ваши знания и умения — всё это не раз доказывало вашу компетентность.

Я напрягся. Вот именно с таких слов обычно и начинается история про увольнение.

— Я очень ценю ваш профессионализм, — продолжил распаляться Моргулис. — Вы у нас… сколько времени? Восемь лет?

— Тринадцать.

— Ну вот видите. Целых тринадцать лет. Подумать только!

Он сделал паузу и посмотрел на людей в костюмах. Те переглянулись. Старший, с золотыми очками, чуть заметно кивнул.

— Андрей Геннадьевич, — сказал Моргулис, чуть подавшись вперёд. — Я хочу представить вам своих коллег. Это господа из Министерства здравоохранения и Комитета по развитию медицинской инфраструктуры.

Министерство? Комитет? Что им нужно от простого психиатра?

Человек с короткой стрижкой, тот, что сидел ближе всех, слегка наклонил голову.

— Добрый день, Андрей Геннадьевич. Меня зовут Сергей Владимирович Морозов. Заместитель директора департамента специализированной медицинской помощи. — Он кивнул на мужчину с планшетом. — Это мой коллега, Алексей Дмитриевич, главный аналитик. И — он указал на самого старшего в очках — это Владислав Игоревич, куратор федеральных программ.

Я молчал. В горле пересохло.

— Давайте сразу к сути. Мы создаём федеральную партнерскую сеть психиатрических клиник нового поколения, — продолжил Морозов. — По всей стране — от Калининграда до Владивостока. Современные центры, оборудованные по последнему слову техники. Интеграция с научными институтами. Единый стандарт лечения. И главное — полный переход на пациентоориентированную модель. — Он выдержал паузу, глядя мне прямо в глаза. — Нам нужен директор-управляющий этой сети. Человек, который будет разрабатывать стратегию, внедрять методики, готовить кадры.

Я переводил взгляд с одного лица на другое.

— И, — Морозов посмотрел на лист бумаги перед собой, — после анализа всех кандидатур, ваша фамилия была названа как наиболее подходящая. — Он чуть приподнял бровь. — Как сказал господин Моргулис, ваш опыт, ваш подход к пациентам, ваши методики, которые уже внедрены в «Новом Горизонте»… Мы высоко оцениваем их эффективность.

— Я… — начал я и запнулся. — Простите, я не совсем понимаю…

— Мы хотим предложить вам должность директора-управляющего сети больниц.

В кабинете повисла тишина. Все смотрели на меня, ожидая что я скажу. А я молчал, не в силах пошевелить языков. Меня?! Директором сети клиник?! Я сплю?!

— Простите, я не ожидал. Это слишком неожиданно, — промямлил я.

— Понимаю, — сказал Морозов. — Предложение и в самом деле очень серьёзное. И думаю, только оно вам по плечу, потому что вы лучший врач.

— Лучший врач не обязан быть лучшим чиновником, — ответил я.

Морозов вопросительно глянул на Моргулиса. Тот нервно улыбнулся, потом злобно зыркнул на меня — мол, не ерничай.

— Мы не требуем ответа сейчас, — продолжил Морозов. — Вы должны обдумать предложение. Взвесить. Посоветоваться с близкими.

«С близкими, — мелькнула горькая мысль. — Какими близкими? У меня никого нет».

— Срок, — продолжил Морозов, — три дня. После этого мы ждём ваш окончательный ответ.

Я не знал, что сказать. В голове гудело. За тридцать лет работы меня никогда не повышали так высоко. Наоборот — я был тем, кто всегда оставался в тени. Тем, кто лечит пациентов, когда начальники пьют кофе и подписывают бумаги. И вдруг — такое.

— Я подумаю, — выдохнул я. — Спасибо большое за доверие.

— Конечно, Андрей Геннадьевич, обязательно подумай. Такое предложение бывает только раз в жизни, — произнес Моргулис и встал, давая понять, что разговор закончен.

Я с трудом поднялся с кресла, как в тумане вышел, забыв даже попрощаться.

Сеть клиник… И я — директор. Солидно.

Вот только внутри меня не было ни радости, ни гордости. Только какая-то странная пустота. Словно предложение о должности директора федеральной сети было не наградой, а приговором. Что-то внутри кричало: «Ты не для этого создан. Ты врач. Ты лечишь людей. А не сидишь в кабинете и не подписываешь бумаги».

Неприятно кольнуло сердце. День еще только начался, а уже вон сколько всего произошло!

Я зашёл в лифт. Нажал кнопку первого этажа. Двери с тихим шипением закрылись, и кабина дрогнула, начиная движение вниз.

А что, почему бы собственно и нет? Директором сети клиник? Сам себе начальник. Наивно конечно и глупо, на той должности спрос будет куда круче. Но все же… Может, это и есть та самая награда за мой многолетний труд?

Вновь кольнуло сердце, сильней. И еще раз. Потом как будто кто-то сжал стальной хваткой грудь. Я машинально потёр грудину, подумал: «Опять желудок. Изжога. Надо меньше пить кофе».

Но боль не прошла. Наоборот, стала расти.

Я прислонился спиной к зеркальной стенке лифта и прикрыл глаза. В ушах зашумело. Где-то в глубине грудной клетки начало разрастаться тянущее, ноющее ощущение, похожее на то, когда слишком долго сидишь в неудобной позе.

«Просто усталость, — сказал я себе. — Просто нервное перенапряжение. Сегодня был сложный день. Наполеон, Аня, теперь это предложение…»

Кабина лифта дернулась.

И остановилась.

Резко, с металлическим скрежетом, который резанул по ушам. Свет мигнул раз, другой, потом загорелся ровно. Но лифт не пошел. Я открыл глаза, посмотрел на индикатор этажей — между третьим и четвёртым.

«Застрял, — подумал я. — Отлично. Просто отлично. В этой больнице никто нормально работать не хочет — ни санитары, ни лифты!».

Я потянулся к кнопке вызова диспетчера, но в этот момент боль усилилась.

— Ох! — не смог сдержать я стона.

Волна боли накрыла меня с головой. Ноги подкосились. Я почувствовал, как стеклянная стенка, о которую я опирался, уходит из-под спины, и я начинаю сползать вниз.

«Инфаркт», — сказал мне холодный, профессиональный голос в голове.

Я знал этот голос. Это был голос тридцатилетнего опыта. Голос, который ставил диагнозы сотням пациентов. Голос, который никогда не ошибался.

И сейчас он был беспощаден ко мне самому.

Инфаркт миокарда. Обширный. Передняя стенка. Возможно, левый желудочек. Давление… давление падает. Пульс — аритмичный, тахикардия. Холодный пот. Иррадиация… боль отдаёт в левую руку. И в челюсть. Классика. Абсолютная классика.

Это все проносилось в голове с какой-то легкостью, словно это не я умирал, а кто-то другой.

Я зажмурился, пытаясь сосредоточиться. Пытаясь взять себя в руки. Я врач. Я знаю, что делать. Главное — не паниковать. Вызвать помощь. Нажать кнопку вызова.

Так. Снять галстук. Сесть. Попытаться уменьшить нагрузку. Замедлить дыхание. Так, какие там современные рекомендации по инфаркту? Черт, как же сложно собраться с мыслями! Так. Проверить пульс. Ох, сложно нащупать.

С трудом, превозмогая боль, которая с каждой секундой становилась всё невыносимее, я поднял руку и потянулся к панели с кнопками. Мои пальцы дрожали, по лбу и шее струился холодный, липкий пот. Рубашка прилипла к спине.

Я нащупал красную кнопку. Кнопку вызова диспетчера. Нажал.

Ничего.

Я нажал снова. Сильнее. Пальцы скользнули по гладкому пластику.

— Есть кто?! — крикнул я в пустоту. — Помогите! В лифте человек! Мне плохо!

Голос мой прозвучал глухо, запертый в стеклянной кабине. Никакого ответа. Никакого сигнала. Только гудение вентиляции и звон в ушах.

«Связь не работает, — понял я. — Лифт застрял, и связь оборвана».

Я снова потянулся к кнопке. На этот раз я вдавил её изо всех сил, но она не подавалась. Или я просто не чувствовал своих пальцев. Они немели. Как и вся левая рука — от плеча до кончиков пальцев, онемела. Совсем. Как будто её отрезали.

Я посмотрел на свои руки. Белые, дрожащие, покрытые капельками пота.

«Хорошо, — сказал я себе, пытаясь говорить спокойно. — Хорошо. Я могу помочь себе сам. У меня есть десять минут. Нужно лечь. Приподнять ноги. Постараться успокоиться. Сердце само выровняет ритм…»

Я попытался выпрямиться, опереться на руку, чтобы подняться. Но тело не слушалось. Мышцы ослабли, словно превратились в вату. Я снова упал на пол, и в этот момент боль усилилась до предела.

Страшная волна, беспросветная и жуткая. Я закричал, но звук застрял в горле. Только раскрытых губ ворвался только сухой хрип.

Я понял, что умираю.

«Телефон. Сотовый телефон. Нужно вызвать помощь…»

Да только… я оставил его в кармане халата, который повесил на спинку стула в своем кабинете перед походом к Маргулису! Вот ведь идиот! Телефон — мое единственное спасение, — был теперь очень далеко от меня.

На ругательства уже не хватило сил.

«Давление падает, — констатировал я мысленно. — Критическое. Коллапс. Сердце не справляется. Кровоснабжение мозга…»

Мысли начали путаться.

Я хрипло рассмеялся — сухим, каркающим смехом, от которого заныло в груди.

Инфаркт. Блестящий диагноз, доктор. Поставлен вовремя. Лечение… не назначено. Прогноз — неблагоприятный.

За мгновение до того, как закрыть глаза и окунуться во мрак, я увидел, как над дверь лифта замигала аварийная лампа. Табло этажей отобразило «1870». Что за черт? Замыкание?

Где-то в коридоре раздавались шаги — санитары бежали на поиски пропавшего профессора.

Но было уже поздно.

Глава 2

Острый полиморфный психотический эпизод с нарушениями восприятия.

Такой бы я себе поставил диагноз. Об этом я думал последние тридцать минут. Картина достаточно похожая. Тут тебе и наличие триггеров в виде стресса и недосыпания, и стремительное и внезапное начало нарушений, и ярко выраженные галлюцинации. С галлюцинациями — вообще попадание в яблочко.

Я некоторое время сидел с открытыми глазами, держался за сердце и глазел по сторонам.

Сердце… у меня же инфаркт… хотя постой-ка! Да, пульс учащенный, но никаких намеков на инфаркт. Все в порядке. Тогда какого…

— Андрей Геннадьевич, проснитесь же! — меня кто-то вновь потряс.

— Что?

Я только сейчас смог сфокусировать зрение и разглядеть странную женщину.

— Вы… что?

— Доктор ждет. Опоздаете — худо будет.

Передо мной стояла дама лет пятидесяти. Полная, мягкая, будто сдобная булочка. Одета странно, в грубое серое платье и белый чепец, из-под которого выбивается седая прядь. На поясе — связка больших ключей. Такими, наверное, только в темницах замки открывать.

Незнакомка посмотрела на меня с легким беспокойством.

— Не приболели ли Вы часом, Андрей Геннадьевич? Бледный вы какой-то.

— Я… все нормально.

Про «все нормально» я, прямо скажем, соврал. Ничего не было нормально. Где лифт? Где все? Откачали получается?

Я принялся похлопывать себя по карманам. Так, мой телефон. Мне вернули же мою сотку? Так, вот она…

Я достал из кармана что-то круглое, металлическое. Что? Часы?! Механические серебряные часы, раритетные, какие еще, наверное, мой прадед таскал. На крышке гравировка: «Андрей Геннадьевич Разумов». Ага, это я. А чуть ниже: «Выпускник Московского университета. 1870 год». Пораженный прочитанным, я вновь положил часы в карман.

— Слава Богу, — выдохнула женщина. — А то я уж думала, не приведи Господь, померли Вы во сне.

— Помер?

— Ну да… — спокойно кивнула женщина, будто говорила о погоде. И снова стала меня тормошить: — Вставайте, вставайте, батюшка, поспали и будет. Доктор фон Кляйн приказал Вас к нему доставить сразу, немедля.

— Где это я?

Место и в самом деле незнакомое.

Больница? Нет.

Чья-то квартира? Тоже не похоже. Больше смахивает на монастырскую келью.

— Как где? В Светлогорской лечебнице, — женщина посмотрела на меня пристальнее. — Ну точно притомились! После дороги-то… Нате-ка, выпейте.

Она протянула мне глиняную кружку с мутной жидкостью.

— Выпейте… Водичка с медом. Согревает и силу дает.

Но мне было не до питья.

Светлогорская лечебница? Первый раз о такой слышу! Ближе не могли определить в стационар? Зачем везти через весь город не пойми куда… Светлогорская…

— Это где такая? — начал я и вдруг осекся.

С каждой новой секундой взгляд мой фиксировал все более странные вещи. Вон кровать, больше похожая на лежанку, с соломенным матрасом. Соломенным, Карл! Вон вместо лампочки — огарок сальной свечи в железной плошке. На столе — гусиное перо с чернильницей…

— Шутки шутить вздумали, голубчик? — взмолилась женщина. — Да пойдемте же скорее! Ведь фон Кляйн взбучку устроит, и мне и Вам!

Она взяла меня под локоть, подняла со стула, на котором я, видимо, и уснул.

— Пойдемте!

Я бы и рад. Да ноги не держат. Шатало меня так, что пришлось ухватиться за спинку колченогого стула.

— Андрей Геннадьевич, фон Кляйн строго-настрого запретил пить медицинский спирт! — с укором в голосе пробормотала женщина, хмуро глядя на меня.

Спирт? С чего бы мне его пить? Я ж вообще непьющий. Кардиолог уж год как запретил.

— Я… я не пил! — точно школьник, зачем-то начал оправдываться я. — Просто… со сна еще не отошел. Притомился. У меня же ведь… в лифте…

— Где?

— В лифте же… Вам не сказали?

Женщина еще больше подозрительно посмотрела на меня, но ничего не ответив, направилась к двери. Я последовал за ней. Но у зеркала остановился как вкопанный…

Из мутного стекла на меня смотрел совсем незнакомый мне человек.

«Вот и приплыли, Андрей Геннадьевич, под старость-то лет…» — подумалось мне.

Я даже глаза зажмурил. А потом головой помотал. А вдруг показалось?

Нет, не показалось. На меня по-прежнему взирал какой-то незнакомец. Я его отродясь не видывал. Бледное лицо, серые глаза с темными кругами… Выглядел он так, будто не спал несколько суток. Светло-русые волосы. Нос прямой, с небольшой горбинкой, придающей лицу что-то почти аристократичное. А еще он был очень молод. Лет двадцать, не больше. И весь какой-то истощенный. А левая бровь слегка приподнята, будто паренек удивлялся чему-то.

Впрочем, и я сам удивлен был не меньше. Даже рот открыл от изумления.

И тут произошло невероятное. Парень в зеркале сделал то же самое. Я пошевелил бровью — и отражение не замедлило сделать так же. Вот так номер…

Я поднес руку к лицу. И мальчишка в отражении тоже вздел тонкую, бледную руку. Я нервно улыбнулся — и увидел в ответ улыбку. Странно это как-то, неестественно. Будто я смотрю на какого-то актера, который невесть почему взялся пародировать мои движения.

— Острый полиморфный психотический эпизод с нарушениями восприятия, — совсем тихо пробормотал я. — С ярко выраженными галлюцинациями…

— Чего-чего изволили сказать? — удивлено переспросила женщина, тоже глянув в зеркало.

«Так, Андрей Геннадьевич. Дышим. Спокойно. Ты врач. Ты знаешь, что бывает с мозгом после гипоксии и после инфаркта. Это обычная галлюцинация. Галлюцинация в сочетании с деперсонализацией и дереализацией. Да, мудрено, но ничего, и не такое бывает! Ты ж сам недавно об этом студентам в Сеченовке рассказывал! Не дрейфь. Главное сейчас — разобраться… Видимо шарахнуло меня знатно, с последствиями».

— Догоняйте, — кинула вслед женщина, уходя далеко вперед.

Так, если это сон или галлюцинация, то мы сейчас проверим…

Я со всей силы врезал по стене. Уу-ух! Больно то как!

— Постой… — окликнул я девушку.

Следуя за незнакомкой, я вышел в длинный и просторный коридор с каменными стенами и высоким сводчатым потолком. Никакого электрического освещения не было. Только редкие масляные лампы в железных подсвечниках.

— Пу-пу-пу… — выдохнул я.

Вот это меня нахлобучило!

Да, такое бывает. Мозг — штука необычная, сложная. И порой он может такое вообразить, что от реальности не отличишь.

Мы прошли чуть дальше по коридору. По обе стороны потянулись одинаковые двери.

— Прибавьте-ка шагу, Андрей Геннадьевич, — кинув на одну из дверей испуганный взгляд, попросила моя спутница. И сама засеменила как можно быстрее.

— Зачем? — вяло поинтересовался я.

Да… Вот это галлюцинации! Будет что в статье написать.

— Как зачем? — удивилась, быстро шагая, новая знакомая. Он чуть ли не волоком меня тащила. — Тут у нас буйные и тяжкие обретаются. Доктор не велит без охраны близко подходить. Там и вовсе не люди, а звери… Так он говорит. Могут и накинуться. Я, по правде говоря, на них даже смотреть боюсь. Сторож наш говорит, они взглядом могут одурманить, как цыгане! Те тоже могут глазами так.

Я не понимал ровным счетом ничего из того, что говорила моя спутница. Но перебивать не спешил.

— Прошлого-то доктора, на чье место вы пришли, ведь порезали! — вздохнула женщина.

— Чего? — я чуть не споткнулся.

— Порезали, говорю, голубчик! — прошептала женщина, снова опасливо оборачиваясь на дверь. — Представляете?! Один местный умелец, и ведь не из буйных даже, раздобыл где-то тут лучину. Заточил о пол деревяшку крохотную и припрятал, паршивец этакий. И у двери притаился. А тут доктор, как на грех, мимо проходил. Так умалишенный этот его за ворот — хвать! И давай тыкать!

— И что? — поинтересовался я.

— Еле оторвали! — сообщила спутница. — Глаз доктору повредил, и лицу знатно досталось. Ну, тому, ясно дело, жить-то хочется. Подписал все бумаги нужные, и на следующий день отбыл восвояси. Больше мы его, болезного, и не видали…

Вот это страсти!

Хоть меня и предупреждали, а все ж таки я не удержался и тайком быстренько заглянул в узкое решетчатое окошко на двери.

Маленькая, темная… Нет, не палата. Скорее, камера. Да и камерой-то не назовешь. Там хотя бы нары имеются. А тут — голый пол. А на полу — человек в каких-то драных лохмотьях.

Ничего себе! Цепью прямо к стене прикован! Как в фильме ужасов! Я такого за все годы работы не видел. Человек лежал совсем неподвижно. Я бы подумал, что он умер, если б иногда тело его не сотрясала мелкая дрожь.

«Светлогорская лечебница» — кажется, так это место назвала моя спутница. Лечебница… нет, это точно не лечебница, скорее, тюрьма какая-то. Боюсь даже представить, как они тут лечат.

— Идемте, голубчик! — женщина снова потянула меня за рукав. — Тут лучше вящую осмотрительность соблюдать. Не отставайте, Андрей Геннадьевич. Фон Кляйн не любит, когда его заставляют ждать.

— А кто он? — спросил я. — Фон Кляйн?

Людмила остановилась, обернулась и посмотрела на меня с искренним недоумением.

— Господь с вами, батюшка. Вы что, забыли? Главный врач. Из Санкт-Петербурга прислан. — Она нахмурилась. — Вы точно больны. Вас как будто подменили.

— Ага, — буркнул я. — Словно и в самом деле… впрочем, неважно. Идёмте.

Она покачала головой, но ничего не сказала и снова двинулась вперёд.

Мы прошли мимо очередной двери. За ней кто-то жутко и тоскливо выл. Потом вой резко оборвался и сквозь хрип раздалось:

— Помогите…

Я тут же остановился.

— Помогите, — повторилось из-за двери. — Пожалуйста…

Людмила Павловна даже не замедлила шаг.

— Не обращайте внимания, — сказала она равнодушно. — Это буйный. Третью неделю тут. Припадки у него. Фон Кляйн сказал, что бесноватый. Велел не подходить.

Я гляну на зарешёченное окошко. Изнутри доносился прерывистый, клокочущий звук.

— Он что, один там? — спросил я.

— А вы думали, с ним нянька сидит? — усмехнулась Людмила. — В лечебнице сорок пациентов, а нас всего четверо. Идёмте, батюшка, не задерживайтесь.

Звук за дверью изменился. Теперь это было не просто хриплое дыхание. Я узнал эти звуки — я слышал их тысячи раз в своей практике. Судорожный вдох. Спазм мышц. Клокочущий выдох.

— Откройте! — сказал я резко.

— Нельзя! — Людмила Павловна подскочила ко мне и схватила за рукав. — Доктор фон Кляйн запретил открывать эту камеру без его разрешения. Пациент опасен!

— Он не опасен! — рявкнул я, вырывая руку. — Он задыхается! У него приступ! Ещё минута-две — и он задохнётся!

Я подошёл к двери, дёрнул за ручку. Заперто.

— Ключ! — потребовал я, оборачиваясь к Людмиле. — Давайте ключ!

— Я не могу! — в голосе женщины послышался испуг. — Фон Кляйн велел не подходить! Он сказал, что он — бесноватый! Что бесы его душат, и это к лучшему!

— Какие к черту бесы?! — закричал я, чувствуя, как внутри закипает ярость. — Это эпилептический приступ! Аспирация! Язык западает! Он сейчас просто захлебнётся собственной слюной!

Людмила Павловна зыркнула на меня вытаращенными глазами. Слов моих она не понимала, но интонацию очень хорошо улавливала и поэтому без лишних вопросов сама того не желая, протянула связку ключей.

— Только быстрее, — пробормотала она. — Только ради Бога, быстрее.

Я схватил связку. Принялся перебирать старые чугунные ключи.

— Да какой?! — закричал я.

— Большой! Вон тот, с крестом!

Я вставил ключ, провернул, и замок с грохотом открылся. Я распахнул дверь, и из камеры ударило вонью — резкий, кислый запах, смесь мочи и пота.

Человек лежал на полу. Прямо на голом камне, без подстилки. Мужчина лет сорока, одетый в грязную рубаху, был скрючен в судороге. Его голова была запрокинута, челюсти судорожно сжаты, лицо приобрело синюшный оттенок. Глаза закатились так, что виднелись только белки. Губы посинели.

— Господи, он в самом деле умирает! — выдохнула Людмила. — Синий весь! Боже, боже…

Я сел на колени рядом с ним.

Дышит? Так, пульс частый, нитевидный, но прощупывается.

Началась острая фаза. Пациент вдруг дернулся. А потом одним хлестким замахов отшвырнул меня к стене. У-у-х! Какая сила! В глазах у меня все заискрилось. Я почувствовал во рту медный привкус.

Пришлось некоторое время мотать головой, чтобы привести в порядок мысли. Потом я подскочил к мужчине, перевернул его на бок — это было первое правило, которое вбивали в голову каждому студенту-медику. При эпилептическом приступе нельзя дать языку запасть в гортань. Теперь раздвинуть челюсть, попытаться нащупать запавших язык и вывести его в правильное положение. Опасно. Можно и самому без пальцев остаться, поэтому действовал я предельно осторожно.

— Держи его, — сказал я Людмиле, которая стояла на пороге, прижав руки к груди. — Держи голову, чтобы не бился об пол!

— Я… я не могу… — прошептала она.

— Можешь! — рявкнул я. — Быстро!

Она переступила порог и опустилась на колени с другой стороны, неуклюже придерживая голову мужчины. Её руки дрожали, но она делала то, что я сказал.

Судороги продолжались. Мужчина бился в конвульсиях, изо рта шла пена с примесью крови — он прикусил язык.

— Сейчас, — бормотал я, — сейчас, потерпи. Сейчас закончится.

Прошло ещё полминуты. Судороги стали слабее. Мышцы расслабились. Мужчина обмяк, и из груди его вырвался глубокий, хриплый выдох.

А потом он затих.

— Дышит? — шепнула Людмила.

Руки мои дрожали, все трясло от адреналина, поэтому я едва ли мог сейчас хоть что-то понять.

— Эй, парень… — я потряс его.

Тот не ответил.

— Парень, слышишь?

Вновь тишина. Он как будто стал еще бледнее. Неужели умер? Если пациент умирает в палате — у врача появляется много проблем. Это старая истина. Если пациент умрет в этой… камере? Что ждет тогда врача? Этот загадочный фон Кляйн доктора на цепь посадит вместо бедолаги, чтобы общее количество пациентов не поменялось?

— Эй…

Резкий вдох. Бедолага задышал. Неровно, прерывисто, но задышал. Его лицо начало розоветь — кровь снова прилила к коже.

— Всё… — выдохнул я, вытирая лицо рукавом. — Прошло.

Мужчина открыл глаза.

— Где… — прошептал он, оглядываясь. — Где я…

— Тихо, — сказал я, кладя руку ему на плечо. — Отдыхайте. Всё позади.

Людмила Павловна стояла на коленях рядом, прижав руки к губам. Она смотрела на меня с выражением, которое я не мог прочитать. Страх? Уважение? Изумление?

— Андрей Геннадьевич, — прошептала она. — Откуда вы… как вы…

— Я врач. И я знаю, что делаю. Странно, что вы этого не знаете.

— Андрей Геннадьевич… — голос её дрожал, женщина схватила меня за рукав. — Если доктор фон Кляйн узнает… если он узнает, что вы открыли камеру… что вы прикасались к нему… — она кивнула на мужчину. — Он запретил. Строго-настрого запретил. Сказал, что это бесноватый, что прикасаться к нему — грех. Если фон Кляйн узнает, он… он вас уволит. Или хуже. Он же немец, он с нами не церемонится. Да неужели вас в академиях ваших не учили, что нужно исполнять приказы? Этому везде учат в институтах.

Я поднялся. Ноги тряслись, но я заставил себя стоять прямо. Чего так все боятся этого Кляйна?

— Тогда не говорите ему ничего.

Людмила с ужасом посмотрела на меня с ужасом. Такое явно не укладывалось в ее голове.

— Андрей Геннадьевич, вы очень странный. У вас хорошие знания. Кажется, вы действительно умеете лечить но…

— Лечить умею, — без лишней скромности ответил я. — И кое-что понимаю в этой жизни. Поэтому и говорю — не надо ничего докладывать.

Людмила посмотрела на меня уже без ужаса, с каким-то уважением.

— Кляйну я скажу… скажу, что пациент сам успокоился. Но только один раз, Андрей Геннадьевич. Я не смогу врать постоянно.

— Хорошо, — сказал я. — Как вам будет угодно.

Я посмотрел на мужчину, который уже лежал спокойно, прикрыв глаза. Его дыхание стало ровным.

— Пойдёмте, — сказала она, в голосе её уже не было прежней равнодушной строгости. — Фон Кляйн ждёт. Но… — она помедлила. — Спасибо вам. За него.

Я послушался. Мы пошли дальше. Шли очень долго. Я считал повороты, пытаясь на всякий случай запомнить дорогу. Но довольно быстро сбился. Левый поворот. Потом правый. Опять правый. Еще один лестничный пролет…

— Скажите, — осмелился я спросить. — А сколько здесь пациентов?

Женщина повернулась ко мне.

— Болезных-то? — она понизила голос. — Да душ сорок, может, пятьдесят. А ежели тех, кто в подвале, считать, то еще больше.

— И все они… прикованы?

— Нет, конечно, голубь вы мой сизокрылый… Как можно? Те, кто потише, в палатах живут. А вы, я вижу, — спутница глянула на меня с удивлением, — пожалели их? Ну это вы зря! Жалеть их не нужно. Для доктора это даже вредно. Их лечить надобно. Всякую болезнь лечить надобно по правилам своим.

— Такими варварскими методами? — не удержался я.

— А как иначе? — будничным тоном произнесла спутница, снова поворачивая. — Доктор Кляйн верно говорит: буйных смирять следует. Для их же пользы. Они ведь и порешить могут. И себя, и других. Слушайте доктора, голубчик Андрей Геннадьевич. Он плохого не посоветует. Человек ученый, из самой Германии, между прочим, прибыл.

Так-с… Анамнез понятен. Диагноз тоже.

Картина начала немного проясняться.

Значит, мозг мой, после пережитого удара и гипоксии, дал сбой. И выдал мне красивую сказку про переселение в прошлое. Судя по обстановке, на дворе век эдак девятнадцатый, середина. А может, и позже… Местечко смахивает на психушку — их тогда и заведениями-то толком не считали, так, первые попытки. А я, стало быть, вселился в тело молодого лекаря, приехавшего на замену сбежавшему предшественнику.

Забавно.

Да уж. Тут целое непаханое поле для научной диссертации!

— А вот и кабинет доктора фон Кляйна, — совсем другим, кротким, даже подобострастным тоном произнесла моя спутница.

Я заметил, что, подойдя к кабинету начальства, она даже преобразилась. Будто съежилась и ростом стала ниже. Может, у них тут так принято?

— Андрей Геннадьевич! — горячо зашептала новая знакомая. — Я понимаю, вы у нас человек новый, прибыли недавно… Порядков наших многих не знаете. Поэтому прошу вас, яхонтовый вы мой: не перечьте доктору! Он у нас человек, хоть и ученый, но гордый. А то он Вас, чего доброго, тоже к буйным направит. И не посмотрит, что вы медикус.

Меня? В камеру?

— Что?! — у меня глаза на лоб полезли. — Посадит в камеру?! Врача?

Женщина виновато улыбнулась. В уголках ее выцветших глаз мгновенно собрались лучики морщинок.

— Да вы не переживайте, — она робко тронула меня за руку. — Это я так, страху нагнала. Кто же посмеет медикуса из Москвы в подвал посадить? Ну все, идите. Идите, голубчик!

Она открыла дверь. И я, зайдя, сразу же зажмурился.

В отличие от полутемного длиннющего коридора, который я только что благополучно прошел, кабинет главного врача утопал в солнечном свете. Свет падал всюду: и на стены, и на паркет, и на массивный дубовый стол. Вдоль стен аккуратными рядами шли полки с книгами. Сплошь пухлые фолианты в кожаных переплетах с золотым тиснением. В углу красовался стеклянный шкаф. За его дверцами поблескивали склянки с препаратами всех цветов и оттенков.

А за столом сидел еще один незнакомый мне человек, высокий, сухощавый, с четко очерченными скулами и прямым носом. Серебристо-седые волосы были аккуратно зачесаны назад.

Доктор зыркнул на меня рыбьими глазами. А потом сказал с едва уловимым акцентом, даже не дав мне поздороваться:

— Андрей Геннадьевич, с прибытием! Надеюсь, Вас не зарежут так же быстро, как предыдущего врача.

Глава 3

Вот так приветствие… И вам не хворать, доктор!

Фон Кляйн встал из-за массивного стола и медленно подошел ко мне. А я, глядя на его высокую фигуру, все еще не мог понять, как мне себя вести. Ну то есть часть моего разума, не смотря на какие-то явные нестыковки — боль при падении, яркие образы, работа всех чувств, — говорила о том, что всё галлюцинация. Но как быть, когда она всё не заканчивается?

А может, как в терапии? Чтобы избавиться от навязчивого образа, нужно его принять, прожить и проанализировать. Нужно сыграть по предложенным правилам, понять механику галлюцинации. Узнать ее слабые места. И ударить туда. И тогда, возможно, она рассыплется.

Пожалуй, я так и сделаю. А что еще остается? Выбора у меня особого нет. Не кричать же, что я прилетел из 2026-го года. Меня тут же запрут в подвале, прикуют цепями, как того парня, который просил о помощи. И кто его знает, что со мной будет? Останусь взаперти собственного разума?

А вот если я подыграю… Глядишь, и закончится вскоре моя галлюцинация!

Ну тогда, как говорится, мне и карты в руки!

— Где же вы это так губу разбили? — спросил Кляйн, приглядываясь ко мне.

— Да так, случайность, — осторожно ответил я.

— Случайность? — задумчиво повторил тот. — Велю этой случайности сократить дневную пайку, чтобы руками меньше размахивал.

— Откуда… вы знаете? — удивился я. Неужели уже Людмила доложила? Нет, не могла — просто бы не успела. Тогда кто?

— В этой лечебнице от меня ничего не скроешь, — словно прочитав мои мысли, Кляйн хитро улыбнулся. — Мы с вами до этого времени не успели познакомиться лично. Признаться, я был занят со всеми этими делами… Думаю, время наступило, Андрей Геннадьевич.

Я чуть кивнул.

— Меня, как вам уже, наверное, сообщили, зовут Дитрих фон Кляйн. Я главный врач этой лечебницы.

— Очень приятно.

— И мне приятно, Андрей Геннадьевич. Да вы садитесь.

Немец жестом указал мне на стул, стоящий у его стола. А сам снова уселся на привычное место и кинул на меня оценивающий взгляд. Холодные рыбьи глаза скользнули по моему лицу, по одежде… Задержались почему-то на узких, тщательно вычищенных ботинках. Видать, этот фон Кляйн — большой любитель чистоты. Оценивает меня так же, как оценивал бы пациента.

Я почувствовал себя экспонатом на анатомическом столе.

Малоприятный тип.

— Я просмотрел ваши документы, — фон Кляйн взял со стола несколько исписанных листов и пролистал их. — Вы проходили обучение в Московском университете. Зарекомендовали себя отлично. Ваш батюшка, Геннадий Степанович, много о Вас в письме рассказывал — и о вашем прилежании, и о вашей тяге к науке. Он просил за Вас. Очень сильно просил. Я пошел ему навстречу.

Мой батюшка? Это уже какое-то новое ответвление в моей галлюцинации. Отца у меня не было с самого рождения — ушел в другую семью.

— Надеюсь, вы оправдаете надежды своего родителя. Не опозорите род и фамилию.

Был бы я молод в самом деле, возможно бы уже вспылил — этот хрен с рыбьими глазам явно пытался выбить из-под ног почву и откровенно раздражал. Но я был уже профессор в солидном возрасте, и опыт бесед с такими вот перцами имелся. Тут нельзя выдавать эмоции. По Кляйну сразу видно, что он не простой тип. Хитрый, скользкий. И умный. А таких стоит опасаться.

— Так значит Московский университет? — спросил Кляйн. — Раньше там хорошо учили.

— Сейчас не хуже.

— Это мы еще посмотрим, — Кляйн вновь хитро ухмыльнулся. — Профессор Куприн до сих пор читает лекции? Старый шарлатан! Расскажите-ка, Андрей Геннадьевич, что вы думаете о душевных болезнях?

— Думаю, что многие болезни мы пока понимаем хуже, чем хотелось бы, — очень осторожно ответил я.

— Ну что ж, согласен. Вы видели наших пациентов?

— Видел.

— И что думаете?

Хотелось бы мне воскликнуть, что это настоящее варварство, но я сдержался — понял, что это что-то вроде провокации со стороны главного врача и он только этого и ждет.

— Думаю, они страдают, — обтекаемо ответил я, не уточняя от чего именно идут эти страдания — от их болезни или от содержания в жутких условиях.

— Разумеется, — кивнул Кляйн.

— Только вот не припомню я, чтобы нам в институте рассказывали про такие интересные способы лечения больных, как цепи, — уколол я, внимательно глядя на реакцию главврача.

Кляйн отреагировал спокойно, на провокацию не поддался.

— Что же вы можете предложить вместо них? Цепи спасают жизни, молодой человек… Вы когда-нибудь видели человека, который собственными зубами откусил себе язык? — и не дождавшись моего ответа, тут же продолжил: — Я видел. А мать, которая задушила собственного сына? А ребенка, которому отец в припадке раскроил голову? Я видел все это.

Хотелось мне ему сказать, чего повидал я на собственном жизненном пути, но Кляйн не дал мне возможности вставить и слово:

— После такого начинаешь любить цепи.

Черт, а ведь он в каком-то смысле прав.

— Понимаю, — спокойно кивнул я, чем весьма удивил Кляйна — он явно ожидал совсем другой реакции от меня.

— Если понимаете, почему же смотрите на меня так?

— Как?

— Волком! Вы сейчас сдерживаетесь.

— Простите?

— Очень хотите назвать меня палачом.

— Я…

— Не спорьте, я прекрасно вас вижу. Эх, юность горячая! — Кляйн откинулся на спинку стула. — Вижу вас насквозь. Уверены, что можете лучше?

— Нет. Но хочу попробовать.

— Отлично. Тогда лечите. Весь второй этаж в вашем распоряжении. Изучите все истории болезни внимательней, обход сделайте. Подумайте, как быть со всеми ними. А потом еще раз встретимся, обсудим. Давайте, предложите что-то получше цепей! Через три дня расскажете мне, кого вы вылечили. А если не сумеете… будете работать по моим правилам.

Длинный, тонкий палец немца указал на дверь. Всем своим видом фон Кляйн дал понять, что аудиенция закончена.

Я пожал плечами и вышел.

— Dummheit und Stolz wachsen auf einem Holz, — вслед мне произнес доктор фон Кляйн.

Просить переводить не пришлось. Немец откашлялся и повторил, уже по-русски:

— Глупость и гордыня растут на одном дереве…

***

— Ну что, голубчик? — с тревогой в голосе спросила меня моя новая знакомая, едва я вновь очутился в коридоре. — Как прошло? Не сильно вас ругали? Досталось небось на орехи? За нашим доктором станется… Очень я за вас переживала.

— Прелестно, Людмила Павловна, — не вдаваясь в подробности, ответил я. — Прелестно. Не досталось. Не стоит переживать. А сейчас пойдемте-ка! Доктор фон Кляйн велел мне вместе с вами провести обход второго этажа.

За работу — так за работу.

Думаю, Людмиле Павловне можно ничего не рассказывать. Готов был поспорить: она и так, прижавшись к дверьи ухом, все прекрасно подслушала.

Меня, на самом деле интересовал этот момент со сроками. Кляйн дал три дня. Что же они означают, если принять теорию о галлюцинации за правду? Что мой разум таким образом намекнул мне на то, что у меня не так много времени? Возможно, мне и в самом деле осталось три дня… Комы бывают разные, и некоторые порой погружают людей…

Я тряхнул головой. Так, не думать о плохом.

— Хорошо-хорошо, Андрей Геннадьевич, — Людмила Павловна послушно засуетилась. — Пойдемте, голубчик! Сначала мужское отделение посмотрим, а потом и женское. Или вот что, — Людмила задумалась. — Давайте сразу в женское.

Я пожал плечами.

Мы прошли главный коридор второго этажа, остановились у двери палаты номер четыре. Людмила Павловна замерла, приложила палец к губам, прислушиваясь. Из-за двери не доносилось ни звука.

— Здесь у нас особенная, — шепнула Людмила. — Осмотр через окошко сделаем, Андрей Геннадьевич. Не открывайте. Доктор строжайше запретил.

— Это еще почему?

— Буйная. Она уже троих санитаров покалечила. На одного с кулаками набросилась, второму руку потянула. А третьего… — Людмила перекрестилась мелко, часто. — Третьего она заговорила, голубчик.

— Что сделала? — переспросил я, думая, что мне послышалось.

— Заговорила. Он потом неделю бредил, а как пришёл в себя — подал в отставку и уехал куда глаза глядят.

Я глянул на неё с любопытством.

— Заговорила значит?

— Она словами так действует, Андрей Геннадьевич, — в голосе Людмилы сквозила искренняя убеждённость. — Смотрит на тебя — и будто внутрь заглядывает. И говорит такое… такое, о чём ты и сам не знал. Или знал, да прятал. А она — вытаскивает. И становится страшно. Не от боли даже, а от… — она запнулась, — от правды, что ли. Она одержимая, голубчик. Бес в ней сидит. Доктор Кляйн так и говорит.

— Нет такого диагноза! — с трудом сдерживая гнев, произнес я. — Открывайте! Немедленно!

Людмила схватила меня за рукав, когда я потянулся к двери.

— Не ходите, Андрей Геннадьевич! Я вас прошу. Мы через окошко. Глянем — и все. Не померла — и то хорошо. Она же ведь молчит днями, а как заговорит — беда. С ней даже сам фон Кляйн не разговаривает. Назначает лечение через меня.

— Какое лечение?

— Молитвы. Рвотный камень. И холодную воду. И иногда… — она сглотнула, — ремни.

Я вырвал рукав. В груди закипала уже знакомая, злая энергия. Тридцать лет я учился лечить людей. Но каждая минута в этой богадельне напоминает мне, что человечество дважды изобрело психиатрию: один раз как науку, а второй — как оправдание жестокости.

— Откройте, — сказал я.

Людмила не двинулась.

— Не могу, Андрей Геннадьевич. Боюсь.

— Тогда я сам.

Я дёрнул ручку. Заперто.

— Ключ.

Людмила нехотя протянула. Я отпер дверь и замер на пороге.

В палате было темно. Единственное окно — маленькое, под самым потолком — пропускало мутный луч света, в котором танцевали пылинки. Пахло сыростью.

Женщина сидела на кровати, на тонком тюфяке, подобрав ноги, обхватив колени руками.

«Не на цепи, и то хорошо», — хмуро подумал я, заходя вглубь комнаты.

Обычное серое платье, как у Людмилы, только рваное на плече. Светлые волосы — когда-то, видимо, красивые — спутаны в колтун. Лицо бледное, почти прозрачное, с синевой под глазами. Пустой отрешенный взгляд.

«Ага, а вот это уже мне знакомо».

— Добрый день! — произнес я.

Людмила Павловна за моей спиной зашептала, часто крестясь:

— Не разговаривайте с ней! Андрей Геннадьевич, Христом Богом прошу! Зачем вам это? Она в глаза посмотрит — и всё! Она на вас дурь напустит!

— Людмила Павловна, — не оборачиваясь, сказал я, — не существует «дури», которую можно напустить взглядом. Вы верите во всякую… ерунду! — с трудом удалось не сказать, что покрепче. — Она просто женщина. Больная женщина.

Палата оказалась меньше, чем я думал. Три шага от двери до кровати. Я сделал один. Второй.

Женщина не пошевелилась.

— Здравствуйте, — сказал я ровным голосом. — Меня зовут Андрей Геннадьевич. Я врач. Я пришёл вас осмотреть.

Молчание.

Я присел на корточки, чтобы быть на одном уровне с ней.

— Я хочу вам помочь. Правда. Но для этого мне нужно понять, что с вами происходит. Вы слышите меня?

Она моргнула. И чуть качнула головой — то ли согласие, то ли просто движение.

В палате повисла та особенная тишина, которую я знал по тяжёлым пациентам. Когда человек внутри себя — в мире, куда нам, врачам, нет входа без приглашения.

— Как вас зовут?

Женщина не ответила.

— Мария, — подсказала Людмила Павловна.

— Мария, расскажите мне что-нибудь о себе, — сказал я. — Может быть, что-то, что вы помните хорошее.

Тишина длилась секунд десять.

— Я из Орла… — вдруг произнесла девушка. Голос у неё был тихий, почти шёпот.

— Из Орла. Уже хорошо. Это красивый город. У вас там семья?

Вновь кивок.

— Ну что же, уже хорошо. Теперь мы знаем, что вы из Орла и у вас там есть семья.

Мария едва заметно вздрогнула. Ага, сыграл какой-то триггер — это видно и по чуть нахмуренным бровям.

— Что такое? Вас что-то беспокоит? Семья? Дело в ней? Не бойтесь, я помогу вам. Просто расскажите.

— У меня была семья.

«Была…» — это о многом говорит.

— Муж? Дети?

— Сын, — почти одними губами прошептала она.

— Что случилось, Мария?

Она посмотрела на свои руки. Длинные, тонкие пальцы сжимали ткань платья. И впервые на её лице мелькнула эмоция. Горе. Такое глубокое, бездонное, что у меня самого сжалось сердце.

— Он умер, — сказала она просто. — Восемь месяцев назад. Скарлатина. Его не стало за два дня. А я… — она подняла глаза на меня. — Я не смогла его спасти.

Девушка вся сжалась, её плечи пошли вниз, взгляд ушёл внутрь себя, туда, где была боль, с которой она не могла справиться.

«Одержимость? — злобно подумал я, украдкой кинув взгляд на Людмилу. — Никакая это к черту не одержимость. И не безумие. Не кататония, хотя симптомы внешне похожи — застылость, мутизм, отрешённость. Это посттравматическая депрессия. Тяжелейшая форма, с элементами диссоциации, когда сознание отказывается принимать реальность и укрывается за стеной апатии. Да где этим олухам вместе с Кляйном знать о таком?».

Я узнал этот клинический портрет. Видел его сотни раз.

— Мария, — сказал я, чуть подавшись вперёд. — Расскажи мне про сына. Как его звали?

Её лицо исказилось, но она сдержала слёзы.

— Миша, — прошептала она. — Его звали Миша.

— Миша… красивое имя, — кивнул я.

А потом вдруг случилось удивительное. Мария начала говорить, сначала по одному слову, по два, словно пытаясь удержать поток. Но тот оказался слишком большим и рассказала все. Каким был Миша: светловолосый, с ямочками на щеках. Любил бегать босиком по утренней росе. Боялся собак, но очень любил лошадей. Знал наизусть «Бородино», хотя ему было всего шесть.

Голос её дрожал. Слёзы текли по щекам, но она говорила, и в каждом слове жила любовь. С такой любовью говорят только о мёртвых, которых не перестали любить.

Я слушал, не перебивая. Потому что это и было лечением. Единственным доступным мне в этом аду. Таким пациентам надо напомнить, что кроме боли есть и еще что-то.

Через полчаса Мария замолчала. Её лицо было мокрым от слёз, но плечи расправились. Она смотрела на меня уже не пустым взглядом, а усталым, но живым.

— Вам легче? — спросил я.

Она кивнула.

— Я не могу забрать вашу боль, Мария, — шепнул я. — И не могу вернуть Мишу. Но я могу помочь вам жить дальше. И я буду это делать. Договорились?

Она долго смотрела на меня. А потом — впервые за долгие месяцы — едва заметно, одними уголками губ, улыбнулась.

— Договорились. Скажите… — совсем робко произнесла она.

— Что такое?

— А можно мне книги? Я люблю читать…

Я поднялся, чувствуя, как затекли колени. Обернулся к Людмиле.

— Людмила Павловна, принесите пациенту книгу. Чтение очень хорошо лечит.

— Но ведь не положено!

— Не спорьте. И приберитесь тут пожалуйста. Пациент должен находится в чистоте. И переодеться ей дайте.

— Так она сама… — начала Людмила Павловна. Но увидев мой строгий взгляд, согласно кивнула. — Сделаем, Андрей Геннадьевич.

Я попрощался с Марией, мы вышли в коридор. Людмила Павловна закрыла дверь, перекрестилась.

— Господи…

— Что?

— Да просто она, — медсестра кивнула на дверь, — за четыре месяца не произнесла столько слов… И ведь… впервые улыбнулась… И ведь сам Кляйн ее лечил, а вышло только у вас. Простите меня, Андрей Геннадьевич.

— За что? — не понял я.

— Я думала… вы такой же… как остальные врачи… А вы… — голос Людмилы задрожал. — Как будто ключик к ней какой-то подобрали.

— Вот насчет ключика вы в какой-то степени правы, — кивнул я. — В этом и заключается наша задача — найти ключик к каждому пациенту.

— И что, можно каждого вот так? — удивлённо произнесла Людмила Павловна.

— У всех разные болезни, некоторые врожденные, лечению могут и не поддаваться, но это не значит что мы должны запирать таких людей на цепи. Нужно лечение и…

— Что это вы тут делаете?

Рядом с нами возник человек — видимо где-то прятался поблизости.

Я оглянулся. Матерый детина в белом халате, видимо кто-то из персонала больницы. Пудовые кулаки, квадратное лицо, глаза на выкате. На поясе болтается похожая связка ключей.

— Захар, чего тебе? — спросила Людмила Павловна, выступив вперед. — Чего тут?

— Вы нарушили указание доктора Кляйна — открыли четвертую палату.

— Да с чего ты так решил? Ничего мы не открывали…

— Я видел. Доктор Кляйн будет не доволен.

И с этими словами он быстро развернулся и ушел, гулко топая сапогами по каменному полу.

— Ой, — выдохнула едва слышно Людмила. — Ой, голубчик… Ой, беда-то какая…

Я повернулся к Людмиле Павловне.

— Кто это?

Она всё ещё смотрела в сторону, куда ушёл человек, и её лицо было белым, как меловая стена за её спиной.

— Это… — она сглотнула, и в горле у неё что-то булькнуло. — Это Захар Савельич. Старший санитар. Он здесь… он тут с самого открытия лечебницы. Доктор Кляйн ему доверяет, как самому себе. А этому и в радость, любит прислуживать, всё примечает и тут же докладывает главврачу.

— И что? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Нам теперь точно не поздоровится. И вам, и мне. Он же меня заодно накажет! Скажет, что я не доглядела. Уволит… — она снова взглянула в сторону исчезнувшего старшего санитара, — Или…

— Или — что? — настороженно спросил я.

Людмила подняла на меня глаза.

— Иногда после разговора с доктором фон Кляйном люди… исчезают.

Глава 4

Как реагировать на эту фразу я не знал, поэтому промолчал. Исчезают — это значит он их увольняет? Ну это мне знакомо, много таких начальников я на своем веку повидал. Продолжили осмотр.

— Такой уж порядок у нас, привыкайте, — сказала Людмила Павловна. — Осмотр два раза в день, утром и вечером. Утром обычно мы сами справляемся. А вечером доктор ходит.

— Привыкну, — буркнул я. — Куда деваться?

Как будто есть какой-то другой вариант.

Я, по правде говоря, уже начинал сильно сомневаться, что все происходящее является галлюцинацией. Очень уж все реалистично выглядит. Попал в прошлое… Кажется, в 1870 год. М-да… и в самом деле психиатрией попахивает. Но ведь никто не знает, что там, после смерти…

Нет! Я тряхнул головой. Я не умер. Это просто галлюцинация. Вот и все.

Людмила Павловна, таща меня на буксире, миновала темный коридор и бодро зашагала вверх по лестнице.

Мы поднялись на второй этаж. И снова пошел коридор. А слева и справа — те же двери с небольшими окошками.

Из-за дверей доносились голоса.

— А-а-а… — бессвязно голосил кто-то. — Убивцы!

— То не ветер ветку клонит… — грустно выводил другой голос, тоненький…

— А я ведь знала… — бормотал третий голос… — я знала… Земля — плоская… Стоит на трех китах… А они мне не верят! Не верят!

Людмила Павловна стыдливо пожала плечами — мол, вот такие у нас пациенты.

— А Светлогорская больница… расскажите немного про нее, — чтобы решить свою самую главную проблему мне нужная информация. Любая. Возможно, где-то здесь прячется ключ от моего спасения.

— Да что рассказывать? — пожала та плечами. — Лечебнице этой лет сорок, не меньше. Основал её господин Белов. Евгений Иванович. Был он из местных помещиков, земли у него тут были знатные, за рекой. И построил он эту богадельню на свои деньги.

— Зачем? — спросил я.

— Говорят, у него самого жена с ума сошла. После того, как их единственный сын на охоте погиб. Молодой был, красивый такой, умненький мальчик. И вот… Белов, говорят, искал для неё лекарей по всей России, даже в Париж возил. Никто не помог. Она его в конце концов зарезала.

Я остановился.

— Кто?

— Жена его. Софья Петровна. — Людмила Павловна перекрестилась. — Вышла она ночью из спальни, взяла нож с кухни и перерезала мужу горло. А потом… — она понизила голос, — потом повесилась на дубе в саду. Не дотерпела до утра. Говорят, — голос совсем перешел на шепот, — ее призрак до сих пор тут ходит.

Я строго посмотрел на Людмилу. Та сразу потупила взор.

Из палаты донеслись какие-то странные, нечеловеческие звуки, походящие на хохот гиены.

Моя спутница на это никак не среагировала.

— Не обращайте внимания, голубчик Андрей Геннадьевич, — не оборачиваясь и не сбавляя шага, произнесла она. — Тут всегда так. Привыкнете. Кто-то поет, кто-то плачет. Вы не волнуйтесь. Буйных тут, в этом отделении, нет. Просто они от сна еще не отошли. С утра у них у всех такое настроение.

Конечно, привыкну. Я за годы практики и не такое видел. За исключением, конечно, людей, прикованных к полу цепью.

— Постойте, — сказал я. — А как же Белов основал лечебницу, если его зарезали? Не пойму что-то.

— Так она его потом зарезала, когда он уже построил все. Он усадьбу сделал, врачей позвал туда на постоянное проживание. Ну и водил жену свою, чтобы они лечили ее. А после того, как господина Белова не стало, — продолжила Людмила Павловна, — имение отошло его племяннику. Тот глянул на эту богадельню, махнул рукой и продал государству. За бесценок. Никому она была не нужна. А тут как раз министерство искало место, чтобы открыть лечебницу для душевнобольных. Вот и купили. Да повезло на самом деле.

— Что вы имеете ввиду?

— Ведь простую земскую больницу сначала хотели открыть. Ну кому нужны были эти убогие? Спасибо государю батюшке Александру II, лично распорядился по всем таким учреждениям. Дела призрения и лечения душевнобольных передались местным органам самоуправления. Ну вот и это здание тоже перешло.

— И сразу построили больницу, — я кивнул на каменные стены.

— Нет, что вы, — усмехнулась Людмила Павловна. — Больницы здесь не было. Была просто усадьба. Дом большой, барский. А в подвалах — винные погреба. Всю эту красоту и переделали под лечебницу.

— Переделали, — повторил я, оглядывая мрачные стены. — Идеальное место для лечения душевнобольных. Винные погреба.

— Не смейтесь, Андрей Геннадьевич, — беззлобно сказала Людмила. — Других-то не было. Потом, когда министерство прислало первых врачей, они уже начали делать перестройки. Второй этаж достроили, отдельные палаты. Первый врач тут был… как его… — она наморщила лоб, — Аркадий Николаевич. Смирнов, кажется. Хороший был врач. Добрый.

— Добрый — и что же? — спросил я.

— Ушёл, — коротко ответила Людмила. — Не выдержал. Потом на его место фон Кляйн пришел. Тут ведь особое дело, навык нужно иметь, выдержку, — она с интересом глянула на меня. — А вас в университете, наверное, мало учили психиатрии? Вы даже поди и не знаете, как связывать?

Я не нашёлся что ответить на такое.

Людмила Павловна остановилась у первой двери, поднялась на цыпочки и заглянула в окошко. А потом и я вслед за ней.

Внутри, на узкой кровати, сидела пожилая женщина в длинной холщовой рубахе. Она смотрела в стену и что-то тихо бормотала. Качалась из стороны в сторону, как маятник.

— Ага, — удовлетворенно кивнула моя спутница. — Спит. Все в порядке. Можно не заходить. Идем дальше.

— Как спит? — заметил я. — Людмила Павловна! Да вы посмотрите!

Что за ерунда?

— Говорю же, опыта у вас мало! — ласково улыбнулась женщина. — Это так говорить у нас принято, голубчик! Ежели пациент не кричит и не бьется, значит спит. Доктор так говорит. Ну а мы, само собой, от него научились. Пойдемте, пойдемте…

Мы остановились у второй двери. Я заглянул в окошко.

Металлическая кровать была пуста. На полу около нее сидела женщина лет сорока, худая, бледная.

— Это кухаркой когда-то была, — сказала Людмила Павловна, заметив мой взгляд. — Рассказова ее фамилия. Две недели уж как к нам ее привезли. Мать у нее скончалась. Очень уж она ее любила. Все время с ней жила. Отца отродясь не знала. Вот и случилось помутнение. Я вот что обратила внимание. У многих помутнение случается от смерти близких.

«Тонкое наблюдение», — с сарказмом подумал я.

— И что с ней делают? — я по давно устоявшейся привычке с ходу начал собирать анамнез.

— Как что? — пожала полными плечами спутница. — Пока ничего. Доктор сказал — пока наблюдать. Ну а если буйствовать начнет… в подвал. А что делать, голубчик…

Как же это было все омерзительно! У меня даже кулаки непроизвольно сжались. Бред какой-то!

«Спокойно, Андрей Геннадьевич! — сказал я себе. — Спокойно. Оценивай обстановку. Ты же опытный врач. Не стоит поддаваться эмоциональному воздействию».

Мы двинулись дальше.

— А вот еще пациент, — кивнула Людмила Павловна на третье окошко. — Прозорова Нина. Диагноз — расстройство воли.

— Расстройство воли? — переспросил я. Интересный диагноз. Весьма… несуществующий.

Людмила Павловна кивнула.

— Не есть, ни пить не хочет. Просто лежит и в стену смотрит.

Я заглянул в окошко. Та же печальная картина. Сгорбленный, отчаявшийся человек. Только не на полу, а на кровати. Съежившаяся одинокая фигурка лежит, свернувшись калачиком.

— Она действительно ничего не ест? — уточнил я. — А как же она живет?

— Так насильно кормим, — просто пояснила Людмила Павловна. — Один держит. Другой еду пихает.

— А прогулки как же? Или она тут круглые сутки сидит?

— Какие прогулки, голубчик? — рассмеялась спутница. — Она и умыться-то через силу встает… Только если заставишь. Наивный вы, Андрей Геннадьевич. А все потому, что молодой еще…

Мы обошли еще несколько палат. Хотя я, если честно, эти унылые комнатушки называл бы тоже камерами, а не палатами. Везде одна и та же картина. Печаль, тоска, отчаяние. Этими тремя словами можно было описать Светлогорскую лечебницу для душевнобольных.

Но это было только начало.

— А вот и мужское отделение! — возвестила Людмила Павловна, указывая на дверь с табличкой.

Едва мы зашли туда, как я увидел уже знакомого мне человека. У стены стоял Захар, перед ним выстроились несколько больных. И судя по их грустным глазам ничего хорошего сейчас не ожидалось. Топор в руках Захара только подтверждал мои плохие догадки.

***

Пациентов было пятеро. Мужчины в серых холщовых рубахах, босые. Стоят молча, не поднимая голов. Только один — высокий, худой, с длинной рыжей бородой — исподлобья зыркает на Захара. Во взгляде читается ненависть. Такая обжигающая, что даже я, стоя в трёх метрах, чувствовал её кожей.

Захар обернулся на наши шаги. Увидел меня. Губы его искривились в подобии улыбки. Такой улыбкой волк скалится перед тем, как броситься в атаку.

Впрочем, какого-то страха я не испытывал. А вот проходить мимо этого странного действа точно не намеревался, поэтому спросил:

— Что тут происходит?

— А вам какая разница? — сквозь зубы ответил тот.

— Захар Савелич, это же наш новый доктор, — с упреком произнесла Людмила Павловна.

— Новый доктор, который уже правила нарушает? — хмыкнул тот.

— Прошу соблюдать субординацию и отвечать на поставленный вопрос, — жестко ответил я. Не люблю, когда персонал начинает дерзить и в своей клинике я такого не позволял. Не позволю и тут.

Такое обращение удивило Захара, он явно не привык, чтобы ему такое говорили. Поэтому сразу же на его лице отразилось что-то похожее на ярость.

— Да ты…

— Захар Савелич, я задал вам вопрос, — тут же осек его я. — Почему у вас пациенты босиком выстроились? И зачем вы взяли топор?

Битва взглядом длилась долго — Захар явно не желал отступать. Но и я не собирался прогибаться. Тут только дай слабину — сразу же сожрут. Нет, не дождёшься.

— Захар Савелич, — совсем тихо произнесла Людмила Павловна. — Фон Кляйн сказал, что исполнение поручений доктора Разумова обязательно…

Санитар злобно зыркнул на нее, но спорить не стал — видимо упоминание главного врача подействовало, а идти против него он не решился.

— Полезным делом занимаемся, — зло ответил Захар. — Вам же доктор Кляйн велел лечить? Вот, смотрите, как мы тут лечим! Думаете, только примочки и микстуры лечат? Нет, доктор, ни черта вы не знаете! Труд — он лечит! — и рявкнул на стоящих пациентов: — Правильно я говорю?

— Правильно-правильно, — поспешно испуганно закивали те головам.

— Вон, у меня тут Иван, — он кивнул на рыжебородого, — две недели назад на санитара кинулся, еле отбили. А теперь, глядите, стоит смирно. Правда, Ваня?

Рыжебородый вздрогнул, когда Захар назвал его по имени. Он перевёл взгляд с санитара на меня.

— Правильно, — сам же на свой вопрос ответил санитар. — А ведь и вправду, когда помахаешь топором, да полную тележку дров нарубишь, аж вспотеешь, так потом уже никакого буйства творить не охота — сил не остается. Разве вас этому в университетах не обучали?

— Вы забываетесь…

— Не мельтеши, доктор, — совсем тихо прошипел санитар. — Ты тут новенький, еще порядков толком не знаешь.

— Порядки ваши все менять нужно, пока вы людей не угробили.

— А если и угробим что с того? Кому-то от этого больно будет? Тебе? Или мне? Нет. Они отбросы, доктор. Таких на каторгу сразу надо, на рудники, а не сюда отлёживаться и казённые харчи лопать.

— Тут, как я погляжу, тоже не отдых им. Вы об этом позаботились.

— Верно, — злобно оскалившись, ответил Захар. — Позаботился. Хоть какая-то польза с них. А из них из десятерых если двое смогут топор поднять или молоток — и то хорошо. А так все болезные, слабые. Кому они нужны? Какую пользу несут? Будь моя воля…

— Слава богу вы тут не главврач, — прервал его я. — Чтобы свои порядки устраивать и над людьми издеваться.

— Кто издевается? — глаза санитара вдруг налились кровью, он озверел. — Кто издевается?!

— Андрей Геннадьевич, Захар Савелич, ну что же вы, в самом деле, — подскочила к нам и встала между нами Людмила, чувствуя, что сейчас все может закончится потасовкой. — Люди же смотрят…

— Да какие это люди? — сквозь зубы процедил санитар.

— Захар Савелич, я вас прошу, ведь если фон Кляйн узнает…

И вновь эта простая уловка Людмилы сработала, Захар, едва услышал знакомую немецкую фамилию, тут же хватку ослабил, отступил. Стало понятно, что боится он фон Кляйна хуже огня. Зыркнул на меня, шепнул:

— Потом договорим. — И повернувшись к рыжему пациенту, сказал: — Колоть будешь сегодня ты, Ваня.

И протянул тому топор.

У меня аж челюсть отвисла.

Твою же мать! Он что, дал топор больному человеку, у которого проблемы с психикой?! Топор!

— Захар, это же… — начал я, но не успел договорить.

— Сейчас все во двор! Живо! — рявкнул Захар, не дав мне договорить.

— Вы что делаете?! — теперь уже я схватил санитара за руку.

Тот словно бы и ждал этого, перехватил меня, схватив за локоть. Огромная ладонь сжала мою руку так, что я едва не закричал.

— Ну что доктор, давай, покажи какой ты есть на самом деле, — прошипел Захар, ухмыляясь. — Ну.

— Тебя самого в пору в одну из палат определять! — рявкнул я. — Ты топор — оружие! — пациенту дал. Да он же…

— Думаешь он меня ударить осмелиться? — довольный собой, улыбнулся Захар.

— Тебя может и нет, а вот кого-то из окружающих — легко. Впрочем, и тебя может огреть.

— Никого они не тронут, блаженные. Уйди, холера! — рявкнул Захар. — Мешаешь!

И подошел к пятерым.

— Пойдёмте, Андрей Геннадьевич, — шепнула Людмила Павловна, дёргая меня за рукав. — Нечего нам здесь делать. Всё равно он сейчас своих клиентов на работу поведёт. А нам ещё осмотр заканчивать.

Я ещё раз окинул взглядом картину, которая разворачивалась в мужском отделении. Захар прошёлся перед шеренгой, как офицер перед строем. Остановился перед молодым, заглянул ему в лицо и хмыкнул.

— Ты чего дрожишь, Шурка? Холодно? Словами не согреешься. А то вон доктор сколько намолол — а разве ты согрелся? Нет. Но ничего, сейчас поработаешь — согреешься! — Он хлопнул его по плечу так, что парень пошатнулся. — Идём! За мной!

Он повернулся и пошёл к двери, ведущей во двор. Пациенты, опустив головы, поплелись за ним, как овцы на бойню. Иван обернулся на ходу и встретился со мной взглядом. В его глазах была та же мольба. Я чуть заметно кивнул ему.

Иван отвернулся и скрылся за дверью.

— Пойдёмте же, голубчик! — снова потянула меня Людмила Павловна. — Вам завтракать пора, вы ведь с самого утра ничего не ели. Я приказала кухарке вам отдельно собрать.

Я перевёл дух и позволил ей увести себя прочь.

Мы спустились по лестнице на первый этаж и направились в северное крыло здания. Здесь запахи были уже не такими спёртыми — чувствовался дым от печей и, кажется, запах хлеба. Где-то внизу гремели кастрюлями — видимо, готовили обед для пациентов.

Людмила Павловна вела меня в комнату, которую назвала «столовой для врачей». На деле это была небольшая, но опрятная горница с длинным дубовым столом и несколькими стульями. На стенах висели гравюры с видами Санкт-Петербурга. Единственное окно выходило в маленький сад — там, за мутным стеклом, покачивались голые ветви деревьев. Судя по календарю, висящему тут же, на дворе был сентябрь.

На столе уже была накрыта посуда. Глиняные тарелки, оловянные ложки, стеклянные стаканы. В центре стоял самовар — тускло-медный, пузатый, с вытертым до блеска краном. От него шёл пар, и в комнате пахло заваркой и немного дымком.

— Садитесь, Андрей Геннадьевич, — сказала Людмила, указывая на стул с высокой спинкой. — Я сейчас всё принесу.

Она вышла, а я остался один. Я опустился на стул, чувствуя, как тело наливается тяжёлой усталостью. Ну и денек… предложение, которого я ждал всю жизнь, инфаркт, смерть, прошлое, Светлогорская лечебница… Голова гудела. Я потёр переносицу, пытаясь собраться с мыслями.

Дверь отворилась, и Людмила Павловна вошла с подносом.

— Вы у нас сколько? Первый день? Тот день приезда и размещения не считаем. Один день — а столько уже все случилось. По приезду всегда так — столько хопот!

Еда оказалась не хитрой: кусок ржаного хлеба, тарелка с кашей — густой, тёмной, сдобренной маслом. Рядом стояла маленькая плошка с мёдом. И ещё — глиняная чашка с парящим отваром.

— Вот, — сказала медсестра, ставя поднос передо мной. — Каша гречневая, с маслом. Хлеб сегодняшний, печённый на дровах. Мед — свой, с пасеки. А это, — она пододвинула ко мне чашку, — чай. На травах, сама делала.

Я взял ложку. Есть совсем не хотелось, но я заставил себя проглотить несколько ложек. Надо было держать силы. Кто знает, что ждёт меня впереди.

Людмила Павловна села напротив, сложила руки на столе и смотрела на меня с лёгкой тревогой.

— Андрей Геннадьевич, голубчик, — начала она тихо, — вы хороший врач. Я это вижу. Но с Захаром вам все же надо быть поаккуратнее.

— Почему?

— Он… — она оглянулась на дверь, проверяя, не подслушивает ли кто, — он человек опасный. И злопамятный. Сегодня вы его при всех осадили. Он это запомнит.

— Я не осаживал его, — ответил я спокойно.

— Он привык, что здесь все его боятся. Пациенты боятся, санитары боятся, даже я, — она перекрестилась, — признаюсь, боюсь. А вы пришли — и сразу показали, что он для вас — никто. Он такого не прощает.

Я отпил чай. Горьковатый, с терпким привкусом. Он разлился по телу теплом, и я почувствовал, как немного отпускает напряжение.

— Мне плевать.

— Зря, — вздохнула Людмила. — Вы еще молоды, голубчик, горячий, не понимаете некоторых моментов.

Я хотел ей ответить, что опыта у меня предостаточно, но вовремя промолчал.

— Ешьте, — улыбнулась Людмила. — Вам силы нужны. Я пока схожу, проверю, как там закваска, поставила давеча. Завтрак у пациентов через час. Потом ещё обход. И будьте осторожнее, Андрей Геннадьевич. Я прошу вас ради Бога.

Людмила Павловна ушла, я остался один. Впрочем, ненадолго.

— Приятного аппетита, доктор! — произнес знакомый голос. — Или уже покушали? Ну что ж, хорошо. Значит можно и договорить. Ведь не договорили.

В комнату вошел Захар и закрыл за собой дверь.

Глава 5

Я не испугался, но напрягся. Санитар явно не отпускал ситуацию и решил разобраться со мной. Злопамятный, не соврала Людмила Павловна. Ну что ж, давай. Вряд ли я осилю его физической силой, поэтому придется пытаться все урегулировать словесно. Хотелось верить, что получится.

— И о чем же вы хотели со мной поговорить? — спросил я.

Захар неторопливо прошёлся по столовой, разглядывая гравюры на стенах, будто видел их впервые. Потом остановился у окна, спиной ко мне, и некоторое время молчал. Тишина затягивалась. Он намеренно давил. Впрочем, понимая этот психологический прием, я был спокоен и терпеливо ждал.

— Значит, так, доктор, — сказал наконец Захар, приближаясь к столу. Голос его был низким, вкрадчивым, будто он разговаривал с ребёнком. — Ты, видимо, не понял, куда попал. Разъяснить требуется. Думаешь, ты здесь главный? Думаешь, твои московские дипломы что-то значат?

Я поднял на него глаза, стараясь, чтобы взгляд оставался спокойным.

— Я здесь врач, Захар Савельич. И я буду выполнять свою работу.

— Свою работу, — усмехнулся он, садясь напротив меня. Огромное тело заняло весь стул, он положил руки на стол, сцепив пальцы в замок. — А ты знаешь, что было с теми, кто пытался выполнять свою работу до тебя?

Я молчал.

— Ты слышал про Корсакова?

— Слышал, — ответил я ровно. — Его порезал пациент.

Захар расхохотался. Громко, неестественно, так, что эхо разнеслось по столовой. Он смеялся долго, запрокинув голову, а потом резко оборвал смех и посмотрел на меня в упор.

— Пациент, говоришь? — он наклонился вперёд, и я почувствовал запах перегара и табака. — Пациент, который сидел в своей камере прикованный к стене? Доктор, ну ты же умный человек. Ты сам-то в это веришь?

Я посмотрел в его глаза. Чёрные, холодные, бездонные. В них не было ни капли сомнения. Только уверенность в своей безнаказанности.

— Что вы хотите сказать? — спросил я.

— А то, что в этой лечебнице никто никого не резал, — прошептал он, наклонившись ко мне. — Никаких буйных пациентов не было. Корсаков просто… перестал нравиться доктору Кляйну. И мне. Слишком много вопросов задавал. Выскочка такой. Как ты. Понимаешь? И вот однажды вечером так получилось, что его порезали. А кого винить? Больного, конечно. С них какой спрос? Они же сумасшедшие. Они на всё способны.

Он откинулся на спинку стула и развёл руками, изображая невинность.

Конечно же это все был дешевый треп, такое даже слушать не стоит. Попытка запугать меня не удалась.

— Вот так доктор, — все с той же интонацией продолжил санитар. — Ты думаешь, что ты тут главный, а на самом деле это не так. Я тут главный. Я. Одно мое слово — и любой юродивый тут накинется на тебя в тот самый момент, когда ты этого не ждешь.

Он посмотрел на меня, ожидая ответной реакции. Но я молчал.

— Так что, доктор, — продолжил он, — если ты хочешь остаться в живых, советую тебе не совать нос в мои дела. Не задавать лишних вопросов. А то, — он понизил голос до шёпота, — кто знает, что может случиться с новым врачом? Вдруг его тоже порежут? Вдруг на него кого-то набросится с ножом? — Захар улыбнулся. — Вот так вот.

Он поднялся, опёрся руками о стол и навис надо мной, загораживая свет.

— Понял меня, доктор? — спросил он.

Я смотрел на него. Внутри у меня всё кипело, но я заставил себя сохранять внешнее спокойствие. Я знал, что такие, как он, питаются страхом. Если ты боишься — ты проиграл.

— Все сказали? Хорошо, теперь я скажу. Точнее задам вопросы, а они у меня накопились.

Захар нахмурился, явно не ожидая такой реакции, но промолчал. Уже хорошо.

— Захар Савельич, — сказал я ровно. — Я правильно понял, вы хотите меня запугать? Если так, то у вас это плохо получается. Не потому, что я бесстрашный, а потому что я устал и голоден, и единственное, чего я сейчас хочу, — доесть кашу, пока она не остыла.

Он замер. Ага, почву из-под ног выбил, в растерянность ввел. Хорошо.

— Ты чего? — переспросил санитар. — Ты что, не понял, с кем говоришь?

— Я понял, — ответил я, продолжая смотреть на него спокойным, нейтральным взглядом. — Вы старший санитар. Вы здесь тринадцать лет. Вы знаете, где кто лежит, и у вас есть доступ к ключам. Я всё это знаю. Но я не понимаю, зачем вы рассказываете мне то, что я уже знаю. Какая цель вашего визита сюда?

Он нахмурился. Его привычный сценарий — «прийти, напугать, получить подчинение» — сейчас не сработал. Я не спорил, не боялся, и не защищался. А просто задавал вопросы. Мне даже стало весело смотреть на его смятение.

— Ты что, дурак? — спросил Захар, повышая голос. — Я тебе говорю: не лезь не в своё дело! Не суй нос! Или с тобой будет то же, что с Корсаковым! Понял?

Я спокойно положил ложку и посмотрел на него в упор.

— Захар Савельич, — сказал я, голос мой был тише, чем его, — я прекрасно понял вашу мысль. Зачем вы ее все время повторяете? Вы говорите, что если я буду лезть не в своё дело, меня могут убить. Я слышу вас. Теперь скажите: зачем вы мне это говорите? Вы предупреждаете меня? Угрожаете? Или проверяете, что я за человек?

Он открыл рот, чтобы ответить, и закрыл. Никто никогда не задавал ему таких вопросов. Он и сам не знал четкого ответа на него.

— Какая… какая разница? — выдавил он.

— Разница большая, — сказал я. — Если вы меня предупреждаете, значит, вы хотите, чтобы я был осторожен. Это похоже на заботу. Я могу это оценить. Если вы мне угрожаете, значит, я вам для чего-то нужен. Иначе зачем тратить время на угрозы? Если я не представляю для вас ценности, вы бы просто меня убрали, как Корсакова, и не стали бы предупреждать. Но вы говорите со мной. Значит, я вам зачем-то нужен.

Захар застыл. Его лицо побагровело. Я видел, как он пытается найти ответ, но не может — я сломал его привычную схему мышления. Мозг шевелил единственной извилиной и никак не мог обработать полученные данные. Он привык к тому, что ему либо подчиняются, либо боятся. Но чтобы с ним говорили как с равным, анализировали его поведение и просчитывали его мотивы — такого не было.

— Ты… ты совсем с ума сошёл? — прохрипел он. — Ты понимаешь, что я могу…

— Я понимаю, что вы можете, — перебил я, поднимаясь из-за стола. Я оказался с ним почти на одном уровне. — Вы можете меня ударить, посадить в подвал или убить. Я это знаю. Но вы этого не сделаете.

Он рассмеялся, но смех был нервным.

— Почему это?

— Потому что вы ещё не решили, кто я для вас, — сказал я спокойно. — Друг или враг. А убивать того, кого не понял, — это глупо. А вы не глупый, Захар Савельич. Вы умный. Иначе не продержались бы здесь тринадцать лет.

Я посмотрел ему в глаза, не отводя взгляда. Я видел, как в них борются гнев и любопытство. Он привык, что все делятся на «подчинённых» и «надзирателей». А я не вписывался ни в ту, ни в другую категорию.

— Так зачем вы здесь? — спросил я. — Если я никто, если я не представляю для вас никакой ценности, зачем вы закрыли дверь, сели напротив меня и потратили своё время? Вы могли бы просто меня не замечать. Но вы пришли. Значит, я для вас что-то значу.

Сказать это было сложно — рвался наружу смех.

Санитар молчал. Я видел, как его пальцы сжались в кулаки, потом разжались. Он пытался найти аргумент, но не мог.

— Ты… — прошипел он.

И вдруг, издав звериный рык, Захар подскочил ко мне с неожиданной для его габаритов скоростью. Я даже не успел моргнуть — его рука уже оказалась у моего горла. В пальцах блеснул нож. Не кухонный, не тот, которым режут хлеб. Охотничий, с широким лезвием, с костяной рукояткой. Я успел заметить, что лезвие заточено до бритвенной остроты — наверное, он сам правил его каждое утро, как верный солдат свой штык.

Лезвие коснулось моей шеи. Холодное. Острое. Я чувствовал, как кожа под ним покрывается мурашками.

Я не испугался. Но напрягся. Каждая мышца тела застыла в ожидании. Санитар явно не собирался отпускать ситуацию. Психологические мои приёмы не сработали, и теперь он перешёл к тому, что знал лучше всего — к физическому давлению.

«Вот ведь черт, — отстраненно подумал я. — Еще совсем недавно Аню, медсестру свою выручал из подобного захвата наполеоновского, а теперь сам угодил в такую ловушку».

— Доктор, — прошептал санитар. — Не надо сейчас со мной играть, как с собачкой. Одно движение — и я тебе кровушку пущу. За пять минуть на тот свет отлетишь.

Я молчал, оценивая ситуацию. Даже если бы я был в своей лучшей физической форме, я бы не справился с ним. Он весил под центнер, и мышцы его были тверды, как камень. У меня не было шансов одолеть его силой.

«Перестарался, — с иронией подумал я. — Перемудрил, Андрей Геннадьевич. Надо было проще. А теперь он разозлился по-настоящему».

— Спокойно, Захар Савельич, — сказал я, стараясь говорить ровно, хотя голос чуть дрожал от напряжения. — Вы меня убедили. Я понял вашу мысль. Вы здесь главный. Не нервничайте.

— Ты меня еще успокаивать будешь?

Нож прижался к горлу.

— Я тебя сейчас… — договорить он не успел.

В комнату вошел… Кляйн. Удивились не только мы, но и он — когда увидел нас. Особенно его удивил нож в руках Захара.

— Что тут… Что здесь происходит? — спросил Кляйн. Голос его был ровным, спокойным, но я чувствовал под этой спокойной гладью холодную сталь.

Я замер. Захар тоже. В комнате повисла тишина. Только что нож был у моего горла. Только что я стоял на грани смерти. И теперь в эту игру входил новый игрок — самый опасный из всех.

Я лихорадочно соображал. Что я могу сказать Кляйну? Правду? Что его старший санитар только что угрожал мне ножом? А смысл? Кто из нас ему нужнее — я или Захар? Ответ был очевиден. Захар работал здесь тринадцать лет. Он был правой рукой Кляйна. Я был никем. Вчерашним днём я даже не существовал для этой лечебницы.

Если я скажу правду, Кляйн в лучшем случае не поверит мне. В худшем — Захар точно от меня избавится, подойдет на следующий день и пырнет в бок. И случится это гораздо быстрее, чем я успею сделать хоть что-то полезное.

— Захар Савельич, — сказал Кляйн, переводя взгляд на санитара. — Я жду ответа.

Захар открыл рот, но я перебил его.

— Ничего особенного, доктор фон Кляйн. Мы просто разговаривали. Захар Савельич пришёл узнать, как прошёл мой первый осмотр. Я делился впечатлениями. Всё в порядке.

Кляйн перевёл на меня свой холодный взгляд.

— Поговорить? С ножом в руке?

— Так я… — протянул Захар, растерявшись. Захват он ослабил, выпуская меня.

— Помог хлеб порезать, — подсказал я.

— Хлеб порезать? Ну… допустим, — Кляйн подошел ближе. — Вы выглядите взволнованным, Андрей Геннадьевич. И у вас кровь на шее.

Я машинально прикоснулся к ране. Пальцы были в крови. Чёрт.

— Порезался, — быстро сказал я. — Случайно. Наверное, когда брился. Неловко вышло.

Кляйн посмотрел на меня. На Захара. Снова на меня. Он не верил ни единому моему слову. И я понимал, что он не верит. Но он не мог доказать обратное.

— Захар Савельич, — сказал он, не отводя взгляда от меня, — вы подтверждаете, что здесь ничего не произошло?

Захар кашлянул. Я видел, как он мнётся, как его толстые пальцы сжимаются и разжимаются. Он был в тупике. Если он скажет правду, он подставит себя. Если он скажет, что ничего не было, он уступит мне — человеку, которого он только что хотел убить. Но другого выхода у него не было.

— Ничего, — выдавил он наконец. — Мы… мы говорили. Доктор рассказывал про осмотр. Всё как он сказал.

Кляйн перевёл взгляд с меня на Захара. На его тонких губах заиграла едва заметная улыбка.

— Ну что ж, раз никто никому не угрожал, то мне не придется никого наказывать. Я рад, что вы нашли общий язык, — с иронией сказал он. — Андрей Геннадьевич, у вас всё хорошо? Вы уверены, что вам не нужна помощь?

— Всё хорошо, — ответил я. — Спасибо, я в порядке.

Он кивнул, медленно, будто что-то взвешивая в уме. Потом повернулся к Захару.

— Захар Савельич, я жду вас через десять минут в моём кабинете. У меня есть для вас поручение. Мы обсудим его лично.

— Будет сделано, — ответил тот.

— А теперь идите. Дрова уже покололи?

— Так это… мы… ага, сейчас… — Захар быстро вышел, даже не взглянув на меня. Остались только мы с Кляйном.

— Андрей Геннадьевич, — сказал он, — я вижу, вы уже влились в наш коллектив. Это похвально. Но я бы посоветовал вам быть осторожнее в выборе собеседников. Не все люди здесь так… доброжелательны, как Захар Савельич.

— Я учту ваш совет, доктор, — ответил я.

Кляйн кивнул и вышел, закрыв за собой дверь.

Я стоял посреди столовой и считал про себя. Один. Два. Три. Десять. Только когда шаги главного врача затихли в коридоре, я позволил себе выдохнуть.

Я прислонился спиной к стене, чувствуя, как ноги подкашиваются. Адреналин уходил, оставляя после себя дрожь. Руки тряслись, я сжал их в кулаки, чтобы унять эту предательскую дрожь, и прикрыл глаза.

Что я только что пережил? Угрозы Захара. Нож у горла. Кровь. Появление Кляйна. И эта нелепая ложь — «мы просто говорили», «я порезался»… Боже, какой же я дурак. Перестарался. Перемудрил. Захар не был готов к психологическим играм, он просто хотел запугать, а я превратил всё в шахматную партию. И он ответил единственным, что умел — силой.

«В следующий раз он не будет угрожать, — подумал я. — В следующий раз он просто убьёт меня. А Кляйн сделает вид, что ничего не знает».

Я открыл глаза и посмотрел на свои руки. Молодые. Сильные. Но такие же дрожащие, как мои старые руки в двадцать первом веке. Внутри я всё ещё был тем профессором, который знал, как вести переговоры с агрессивными пациентами и их родственниками. Но здесь, в этой странной временной ловушке, мои привычные приёмы работали против меня. Здесь не было психотерапии. Здесь была только власть. И страх.

«Нужно менять тактику, — решил я. — Меньше логики. Больше… чего? Выживания? Да, чего-то такого».

Я медленно отошёл от стены и сделал шаг к двери. Надо было найти Людмилу. Перевязать шею. И подумать, что делать дальше.

Бум. Бум.

Глухой звук раздался откуда-то слева. Что за черт? Захар и его подчинённые дрова рубят? Нет. Звук совсем не такой.

Бум.

Он был тихим, почти незаметным — наверное, я бы его и не услышал, если бы не тишина, воцарившаяся в столовой после ухода Кляйна. Словно бы кто-то бьет молоточком через подушку.

Бум.

Я замер, прислушиваясь. Откуда он идет?

Бум. Бум.

Я нахмурился. Что это? Где-то в коридоре? Нет, звук доносился из другого места. Из соседней комнаты? Надо бы проверить. Вдруг что-то случилось и кому-то нужна помощь?

Бум.

Я шагнул к двери, приоткрыл её и выглянул в коридор. Пусто. Никого. Только масляные лампы тускло мерцали на стенах. А звук стал глуше.

Бум.

Я прислонился к стене и вдруг явственно почувствовал вибрацию от звука. Источник где-то был недалеко, и доносился откуда-то слева, из того крыла, куда мы не заходили во время обхода. Там был лестничный пролёт, ведущий вниз.

Бум.

Долго не раздумывая, я пошёл на звук. Вышел из столовой в коридор. Старался ступать осторожно и бесшумно, чтобы не привлекать внимания. Несколько ступеней вниз, небольшая темная комнатка и узкий коридор, подходящий сбоку.

«Лабиринты какие-то!»

Бум.

Звук был громче. Я приложил ладонь к стене — и почувствовал, как камень вибрирует. Слабо, едва заметно. Будто где-то глубоко внутри стены что-то пульсировало.

Я пошёл дальше по коридору, иногда останавливаясь, прижимаясь ухом к холодным камням, чтобы определить источник звука.

Бум.

Коридор закончился узкой, каменной лестницы, уходящей